Похороны зеркала

И потом — сам Шихуанди — что он за штучка? Янмин видел Императора только раз — в день казни отца. Он показался Янмину намного младше своих лет — высокий, худощавый, с растрепанными темными волосами и широкими мальчишескими скулами Повелитель походил то ли на некрасивую женщину, то ли на красивого юношу-подростка. Он сидел тогда, чуточку расставив ноги, и наблюдал за происходящим зачарованно, как будто снующие перед ним люди были не палачи и смертники, а шуты, изображавшие казнь. Что этот растрепанный полуюноша представляет собой теперь — Янмин мог только догадываться. Он слышал, что в столице дня не проходит без массовых казней — и верил этим слухам безоговорочно, как младенец верит обожаемому отцу.

Слишком тщательный поиск бессмертия всегда несет разрушение и смерть — уж он-то, Янмин, знает это так же хорошо, как трещины на собственной ладони. Что Император хочет теперь? Год назад от черной болезни умер мальчик, которого Шихуанди повсюду возил с собой. Говорят, Император заплакал тогда, как младенец, отнятый от груди. Император заплакал, а потом собрал даосских жрецов со всего Сяньяна и потребовал, чтобы оживили мальчика — но те только говорили умные речи и качали головами. Тогда Повелитель пришел в страшную ярость, схватил глиняный кувшин и разбил вдребезги голову какому-то седовласому умнику, который больше всех усердствовал в красноречии — тот свалился замертво, а Повелитель несколько раз ударил его ногой по уже безжизненному лицу. Присутствующие оцепенели от ужаса — так им и надо, жрецам! Да, но что ждет мастеров «дела молчания»? Уж не собирается ли Император увеличить свою армию, потребовав, чтоб оживили убитых солдат? А… все равно. Будь что будет — надо ехать, ничего не поделаешь. Янмин вздохнул и велел служке укладывать вещи…

… удушенные шелковой нитью, они лежали в тот день, как живые, точно играли в какую-то игру. Уж кто-кто, а он, Шихуанди, совсем не виноват в смерти братьев — виновата мать, только она одна.

Ну, разумеется, виновата мать: она, дурочка, никогда не понимала, что своим дурацким, шутовским браком предала не только мертвого мужа, но и старшего сына. Шихуанди вспомнил, как она разгуливала по дворцовому саду — полная, грациозная, необыкновенно похорошевшая после двух поздних родов. Мальчишки — его непрошеные братья — неистово кричали в своих люльках — и крик этот был слышен в императорских покоях. Низкорослый, похожий на бочонок дешевого вина, Ганн Ти старательно отворачивался при встрече с пасынком — Императором. Шихуанди с отвращением замечал, что он шумно выпускает вязкую гнилую слюну сквозь редкие передние зубы.

Шихуанди зло отводил глаза, когда мать появлялась перед ним в модной плаще, чересчур сильно облегающем ее полные ляжки. Он вел себя как сирота, как сердитый мальчик. Мать не замечала его сиротства.

Мать звала его, как в детстве — Инь Чжэн — и Шихуанди видел в этом ее последнее, главное предательство. В Сяньяне все до последнего ярмарочного плясуна знали: Ганн Ти хочет получить императорский трон — знала это и мать. Знала — и по утрам, после бессонных, горячих ночей, любуясь собой, смотрела во все дворцовые зеркала, смотрела — и не замечала ни морщин около губ, ни темных кругов под глазами. Наблюдать это телесное благополучие было невыносимо — он выгнал их тогда прочь-Ганна Ти и мать с ее выблядками. Они уехали в пригород Сяньяна и поселились в имении Ганна Ти — злые языки поговаривали, что оно богаче императорского дворца. Еще бы — наворовали денег. Шихуанди почти наверняка знал, что Ганн Ти ничего не крал: его отец вел большое торговое дело, гонял караваны в далекую Бухару и оставил единственному сыну огромное, почти сказочное состояние. Ему хотелось так думать — что благополучие матери и ее нового мужа незаконное, украденное. Примерно раз в месяц мать привозила своих сыновей к старшему брату — и Шихуанди глядел на неулыбчивых настороженных погодков стеклянными глазами. Младший был полнее и, кажется, разумнее, старший же — большеглазый, вертлявый — напоминал волчонка, раненного беспечным охотником и им же сдуру притащенного в городское жилище.