Больше ничего похожего не было, но этот серый московский снег определенно напоминал мертвые лепестки цветка лан-хуаня…
406 мин, 6 сек 21042
— Сейчас я принесу другой светильник… А Вы ложитесь — вот кровать… — она потерла лоб здоровой рукой и вкрадчиво спросила:
— Кого из девочек Вам прислать?
Вихрастый (что он, видит в темноте, что ли?) вдруг погладил ее бедро и негромко засмеялся.
— Зачем светильник? Не надо, Гали… Мне хорошо и так. Какие тугие у тебя бедра!
Гали осторожно отвела его руку и двинулась к двери: спать с мужчиной в ее возрасте! Этого еще не хватало!
И не успела сбежать: худые горячие руки разгадали ее маневр и принялись удерживать.
— Гали, куда ты? Постой… Ну постой же, тебе говорят… Иди ко мне, иди, не бойся, девочка…
Гали слабо отбивалась:
— Что Вы делаете, перестаньте… прекратите немедленно… какая я Вам девочка…
Она зажмурилась — действительно, как девочка во время первого падения — и отчего-то вспомнила: в юности, еще танцуя в Цунхуа, была тайно влюблена в чернявого, мускулистого «повелителя дурмана» — так в местечке называли торговцев опиумом. Как она тогда мучилась: ночи напролет до боли стискивала зубы, представляя себя в объятьях незнакомого красавца. Как тогда зажигательно танцевала рыжеволосая Гали! И вот теперь ее — уже старую, уставшую от танцев и мыслей — покачивал, точно младенца, на руках худой, незнакомый юноша… ну хорошо, пусть не юноша — но все равно мужчина, годящийся ей почти в сыновья. Гали стиснула зубы и почувствовала, как обветренная кожа его щеки щекочет ее губы.
Сил сопротивляться все равно не было. И она (право, неожиданно для себя!), что было силы, прильнула своей давно нецелованной грудью к раскаленному, худому, незнакомому телу…
Потом было еще много ночей в театре «Светящиеся ласточки» — но ту, самую первую, когда он, промокший, полусонный, взял чужую женщину, не ведающую о том, что он Властитель Поднебесной, Шихуанди видел главной ночью своей жизни. Он не считал их — этих ночей, как умирающий от жажды погонщик каравана не считает торопливых глотков из внезапно встреченного ручья. Едва начинало смеркаться, Шихуанди, задыхаясь от нетерпения, изо всех сил настегивая коня, подъезжал к тому месту, где река поворачивала на запад, — он был сладостен — этот речной изгиб, он напоминал собой изгиб восхитительных бедер.
Гали стояла на палубе и ждала его. Она — милая, стройная, в обтягивающем трико — с напускным равнодушием брала его за руку, вталкивала в каюту — и там со стоном прижималась к нему горячим, истосковавшимся за день телом. Шихуанди возненавидел утро: оно разлучало с Гали и потешалось над его беспомощностью — тут уж нельзя было ни приказать, ни крикнуть… Он злился, он говорил:
— Поехали со мной, Гали, оставь свой театр… Ты будешь жить в каменном доме напротив императорского дворца, у тебя будет свой сад, поедем, прошу тебя!
Она только смеялась и укоризненно качала рыжей, стриженой головой. Это было ни на что не похоже — каждую ночь проводить в «доме девочек» — но отчего он должен соблюдать дурацкие приличия? Пусть эти приличия соблюдают те, кто их выдумал, а он, Шихуанди, будет коротать ночи там, где ему вздумается. Умница Гали умела не только ласкать — она умела слушать. Шихуанди знал — это редкий дар, и не ожидал его встретить у женщины. Ища одобрения, он рассказывал:
— Сейчас я затеваю такую игру… Если это удастся, то… Одним словом, меня будут во все века прославлять за то, что я победил смерть…
Прежде он никогда не завел бы об этом речь: твердо знал — о серьезных вещах не говорят с женщинами. Но этими ночами он говорил обо всем — говорил, не ожидая ответа, точно обращался к себе самому. Гали в ответ взъерошила ему волосы и сказала ворчливо:
— Растрепанный, как воробей после зимы… Когда ты, наконец, пострижешься, Повелитель?
Шихуанди, по-ребячьи насупившись, отстранился и продолжал:
— Где не сильна наука — там сильна магия… Можно сделать так, что человек на время умрет, а через много лет оживет — точно в таком же виде.
Гали убрала с его лба отросшую прядь.
— А все это время он будет лежать мертвый, так что ли?
Шихуади снял с шелковой подушки перышко, подул на него.
— Ну и полежит, что здесь такого? Зато окажется в том времени, где его способности пригодятся…
Гали сморщила красивый, с горбинкой, нос.
— Мертвые так отвратительны, Повелитель… Я никогда не смогу прикоснуться к мертвому телу, я это точно знаю…
Шихуанди нахмурил брови…
— Глупости… Обычный бабий страх. Мертвые точно такие же люди, как живые — не хуже и не лучше.
Гали смотрела упрямо, с обидой:
— Нет, не глупости. Когда я танцевала в Чифу, у нас в заведении часто умирали девушки.
Однажды умерла моя подруга — хозяин отправил девочку на джонку, и там ее всю ночь насиловали матросы, а наутро, уже остывшую, подбросили к нашим дверям. Она была так безобразна — раскрытый рот, выпученные глаза, дурной запах… Меня просили обмыть покойницу, но я не смогла преодолеть отвращения… Неужели ты не боишься мертвых?
— Я — нет… Мне случалось даже пробовать на вкус кровь мертвых преступников…
Гали ошеломленно взглянула на него. Шихуанди продолжал:
— Кого из девочек Вам прислать?
Вихрастый (что он, видит в темноте, что ли?) вдруг погладил ее бедро и негромко засмеялся.
— Зачем светильник? Не надо, Гали… Мне хорошо и так. Какие тугие у тебя бедра!
Гали осторожно отвела его руку и двинулась к двери: спать с мужчиной в ее возрасте! Этого еще не хватало!
И не успела сбежать: худые горячие руки разгадали ее маневр и принялись удерживать.
— Гали, куда ты? Постой… Ну постой же, тебе говорят… Иди ко мне, иди, не бойся, девочка…
Гали слабо отбивалась:
— Что Вы делаете, перестаньте… прекратите немедленно… какая я Вам девочка…
Она зажмурилась — действительно, как девочка во время первого падения — и отчего-то вспомнила: в юности, еще танцуя в Цунхуа, была тайно влюблена в чернявого, мускулистого «повелителя дурмана» — так в местечке называли торговцев опиумом. Как она тогда мучилась: ночи напролет до боли стискивала зубы, представляя себя в объятьях незнакомого красавца. Как тогда зажигательно танцевала рыжеволосая Гали! И вот теперь ее — уже старую, уставшую от танцев и мыслей — покачивал, точно младенца, на руках худой, незнакомый юноша… ну хорошо, пусть не юноша — но все равно мужчина, годящийся ей почти в сыновья. Гали стиснула зубы и почувствовала, как обветренная кожа его щеки щекочет ее губы.
Сил сопротивляться все равно не было. И она (право, неожиданно для себя!), что было силы, прильнула своей давно нецелованной грудью к раскаленному, худому, незнакомому телу…
Потом было еще много ночей в театре «Светящиеся ласточки» — но ту, самую первую, когда он, промокший, полусонный, взял чужую женщину, не ведающую о том, что он Властитель Поднебесной, Шихуанди видел главной ночью своей жизни. Он не считал их — этих ночей, как умирающий от жажды погонщик каравана не считает торопливых глотков из внезапно встреченного ручья. Едва начинало смеркаться, Шихуанди, задыхаясь от нетерпения, изо всех сил настегивая коня, подъезжал к тому месту, где река поворачивала на запад, — он был сладостен — этот речной изгиб, он напоминал собой изгиб восхитительных бедер.
Гали стояла на палубе и ждала его. Она — милая, стройная, в обтягивающем трико — с напускным равнодушием брала его за руку, вталкивала в каюту — и там со стоном прижималась к нему горячим, истосковавшимся за день телом. Шихуанди возненавидел утро: оно разлучало с Гали и потешалось над его беспомощностью — тут уж нельзя было ни приказать, ни крикнуть… Он злился, он говорил:
— Поехали со мной, Гали, оставь свой театр… Ты будешь жить в каменном доме напротив императорского дворца, у тебя будет свой сад, поедем, прошу тебя!
Она только смеялась и укоризненно качала рыжей, стриженой головой. Это было ни на что не похоже — каждую ночь проводить в «доме девочек» — но отчего он должен соблюдать дурацкие приличия? Пусть эти приличия соблюдают те, кто их выдумал, а он, Шихуанди, будет коротать ночи там, где ему вздумается. Умница Гали умела не только ласкать — она умела слушать. Шихуанди знал — это редкий дар, и не ожидал его встретить у женщины. Ища одобрения, он рассказывал:
— Сейчас я затеваю такую игру… Если это удастся, то… Одним словом, меня будут во все века прославлять за то, что я победил смерть…
Прежде он никогда не завел бы об этом речь: твердо знал — о серьезных вещах не говорят с женщинами. Но этими ночами он говорил обо всем — говорил, не ожидая ответа, точно обращался к себе самому. Гали в ответ взъерошила ему волосы и сказала ворчливо:
— Растрепанный, как воробей после зимы… Когда ты, наконец, пострижешься, Повелитель?
Шихуанди, по-ребячьи насупившись, отстранился и продолжал:
— Где не сильна наука — там сильна магия… Можно сделать так, что человек на время умрет, а через много лет оживет — точно в таком же виде.
Гали убрала с его лба отросшую прядь.
— А все это время он будет лежать мертвый, так что ли?
Шихуади снял с шелковой подушки перышко, подул на него.
— Ну и полежит, что здесь такого? Зато окажется в том времени, где его способности пригодятся…
Гали сморщила красивый, с горбинкой, нос.
— Мертвые так отвратительны, Повелитель… Я никогда не смогу прикоснуться к мертвому телу, я это точно знаю…
Шихуанди нахмурил брови…
— Глупости… Обычный бабий страх. Мертвые точно такие же люди, как живые — не хуже и не лучше.
Гали смотрела упрямо, с обидой:
— Нет, не глупости. Когда я танцевала в Чифу, у нас в заведении часто умирали девушки.
Однажды умерла моя подруга — хозяин отправил девочку на джонку, и там ее всю ночь насиловали матросы, а наутро, уже остывшую, подбросили к нашим дверям. Она была так безобразна — раскрытый рот, выпученные глаза, дурной запах… Меня просили обмыть покойницу, но я не смогла преодолеть отвращения… Неужели ты не боишься мертвых?
— Я — нет… Мне случалось даже пробовать на вкус кровь мертвых преступников…
Гали ошеломленно взглянула на него. Шихуанди продолжал:
Страница 49 из 118
