Похороны зеркала

Это Гали, путь ее лежит в «дом шелкопряда» — единственное место в округе, где за неделю изнурительного, выкалывающего глаза труда, можно было получить хотя бы несколько мелких монет и не умереть с голоду. Кроме того, на работу в«дом шелкопряда» охотно принимали детей — у них еще не испорчено зрение, более тонкие пальцы, к тому же, ходили темные слухи, что хозяин этого шелкового рая — большой любитель нестриженых локонов, веснушчатых мордашек, худеньких, загорелых рук и ног. Но кто обращает внимание на дурацкие слухи, когда голова частенько кружится от голода, а в чужой семье попрекают каждым съеденным куском. Шелковое дело было несложным лишь на первый взгляд — оно имело свой порядок — не менее странный и запутанный, чем отголоски чужих кровей, вплетенных в кровь рыжей девочки. Она изучила этот порядок наизусть — он был незамысловат и напоминал собою длинную песенку — песенку про девушку, которая делает шелк — коротковолосая, молчаливая Гали незадолго до поступления на работу пела ее на деревенском празднике богини А-по. В самом начале песенки девушка делила коконы на мужские и женские — предварительно посыпав пальцы шиповниковой пыльцой, чтоб случайно не повредить нежную кожицу драгоценных зародышей. Отличить их проще простого: всякому известно, что кокон самцов крепок и заострен с обеих сторон, а кокон самки меньше и толще — он мягок, точно абрикосовое желе. Через двадцать дней из коконов появлялись бабочки, причем те из них, что вылуплялись с расправленными крыльями, считались полезными, а бабочковые младенцы без усиков и пушка, с красными узенькими брюшками, — негодными.

Негодных сразу же убивали — про это в бестолковой песне не было ни слова, но маленькая Гали однажды едва не потеряла сознание, увидев в луже у сарая безжизненные трупики с аккуратно срезанными головками. Бабочек объединяли в пары — причем самцу обязательно подбирали самку, родившуюся в тот же день, что и он — иначе будет нарушено волшебство. На следующий день бабочек-самцов убирали, а каждую самочку выкладывали на кусок мягкого («точно небо!») сукна — для откладывания яиц. Жить после этого бедным самочкам оставалось совсем мало (Гали знала: приблизительно семьдесят четыре часа — самцы переживали их ненадолго). Дальше девушка из песни мыла полученные яица, сушила их с разных сторон на солнце и укладывала на хранение в тщательно убранную комнату — сухую и прохладную. Весной из яиц появлялись прожорливые малыши — едва толще конского волоска — и тут уж бедная девушка совсем сбивалась с ног. Конец песни поначалу очень смешил Гали — чего, спрашивается, сбиваться с ног, когда дело уже наполовину сделано…

Поступив в «дом шелкопряда», девочка поняла, что представляет собою вторая половина этого бесконечного круга. Она не смеялась, не пела больше — стало некогда. В обязанности Гали входило кормить пушистых, как трава ли-ну, гусениц, что было делом совсем не простым — только что родившиеся шелкопряды едят, как известно, не реже сорока восьми раз за сутки. Гали опускала в глубокий лоток корм, лицом почти касаясь своих ненасытных подопечных, короткая юбочка высоко приподнималась — и от этого ее худые, покрытые рыжими пятнышками ноги, загорали до смугло-золотистого цвета.

Проходящие мимо «шелкового дома» крестьяне нередко могли видеть, как исцарапанная длинноногая девочка засыпала прямо во дворе, возле лотка со своими маленькими обжорами. Зато Гали обожала смотреть, как оживает на солнце струящийся шелк — обыкновенно кусок шелка несли в покрасочную мастерскую четыре работника, держа за мокрые, скользкие края, и дивная материя искрилась и была похожа на огромное, только что пойманное морское чудище. Она мысленно играла сама с собою в придуманную, захватывающую игру: стоило вдали появиться работникам с куском новорожденного шелка, девочка принималась шептать что есть силы: «Чудище в сети попалось — вот горе, чудище, чудище, ступай гулять в море». Злые, зеленые глаза девочки неотрывно следили за пальцами работников, умоляя, требуя, заклиная отпустить чудище на свободу — случалось, чужие пальцы слушались, разжимались — и край блестящей, точно драгоценная раковина, материи медленно опускался на горячий песок. Однажды за этим занятием ее окликнул невысокий толстый человек в расшитом шелком халате.

— Что ты там шепчешь, девочка? Тебя ведь, кажется, Гали зовут?

Гали пристально, без страха, посмотрела в смуглое, безусое лицо с оттопыренной по-доброму, по — верблюжьи, нижней губой. Она протянула загорелую, с рыжими крапинками, ладошку, потрогала эту большую губу (незнакомец не отстранился) и рассмеялась.

— Это так, пустяки… про чудище… — Заметив, как расширились от удивления глаза незнакомого человека, Гали смело пояснила:

— Я играю, что шелк — это морское чудище…

Он тоже засмеялся и подошел к девочке вплотную.

— Шелк… Разве это шелк, девочка? — Он внезапно сжал ладонь Гали огромной влажной рукой. — Идем со мной… я покажу тебе настоящий шелк… Хочешь?