Похороны зеркала

Дорога лучника Ван Вэя в императорское войско была долгой и выматывающей душу, как и все дороги в жизни. Боль была дорогой его жизни с самого рождения, и, если он считал себя достигшим чего-то, то этим «чем-то» было именно преодоление боли. Отец его распахивал земли к востоку от Сяньяна, и, должно быть, был доволен своей судьбой — во всяком случае, совершенно не стремился вернуться в родную деревню и взглянуть на новорожденного сына. Пока крохотный Ван Вэй дрыгал ножонками в большой кособокой корзине, грубо сплетенной из засохших миндальных веток, его прозрачная мать с морщинами вокруг молодых глаз убирала абрикосы в господском саду.

Изредка она подходила к корзине с ребенком, и тогда мальчик, которого бесконечно мучали то колики, то рано начавшие резаться зубки, принимался что есть силы сосать и жевать твердый рукав ее домотканого платья. Вкус суровой материнской одежды умел прогонять боль как ничто другое на свете — испытанные травяные отвары для младенцев имели жуткий вкус и еще больше раздражали маленькие десны. Научившись сперва садиться, а затем вставать на тонкие, кривые ножки, Ван Вэй пытался найти этот вкус где-то еще, чтобы наслаждаться им беспрерывно. Он уже в лохмотья изгрыз неровные края своей корзины, хватал и жевал грязную подстилку, один раз ему удалось даже выдрать клок шерсти у неосмотрительно заглянувшего в корзину дворового пса. Но все было тщетно. Должно быть, свойством прогонять боль обладала одна-единственная в мире вещь — грубая ткань, хранящая тепло и запах щуплого материнского тела.

Однажды крохотному мальчику удалось выбраться из корзины и отползти достаточно далеко: он быстро передвигался на четвереньках и то и дело облизывал исколотые затекшие ладошки, удивляясь этой новой длинной дороге, пронизанной болью. Затем боль утихла, сделалась слабее, а колючая трава под ладонями и коленками сменилась плотно утрамбованной глиной: сад кончился — за ним находился широкий хозяйственный двор. Ребенок, не чувствуя больше боли, засмеялся обрадованный и первый раз в жизни легко поднялся на ножки. Он сделал несколько неровных, робких шагов и ощутил ни с чем не сравнимую легкость свободы. Но все дороги в мире имеют коварное свойство заканчиваться болью — эту истину малыш усвоил несколько мгновений спустя, когда добрался до корыта с кипятком, оставленным прачкой. Он, не раздумывая, сунул исколотую травой руку сперва в красиво изгибающийся пар, затем — в источник этого пара — воду, и пошатнулся от новой, невиданной прежде боли. По всей вероятности, то, что малыш, покачнувшись, упал на спинку, а не в корыто с водой, спасло ему жизнь. Он не закричал, испугавшись, видимо, что криком сделает себе еще больнее.

Мать хватилась его не слишком скоро — она удобряла орхидеи в дальнем конце сада и слушала рассказ престарелого родственника хозяина о том, как тот ходил в поход с покойным императором и сколько шелков и золота было добыто тогда. Когда она, наконец, решила проведать сына, то увидела, что корзина пуста, а мальчик исчез. Все, кто был в саду, услышали ее слабый вскрик: бедная женщина решила, что ребенка утащил шакал, которых в ту осень развелось бесчисленное множество. Как бы то ни было, мальчика принялись искать и нашли почти бездыханным от боли: он не плакал и молча смотрел в небо. Он не заплакал и в тот страшный миг, когда ему обрабатывали обожженную руку настойкой травы гесса — обжигающей не хуже кипятка. Не плакал Ван Вэй и сделавшись старше, когда его били более крепкие сверстники, обозленные нищетой и отсутствием развлечений; один раз соседский парень — длиннорукий, уродливый, с выбитыми передними зубами — рассек ему лоб ударом металлического кнута — Ван Вэй тогда лег окровавленным лицом на землю и лежал так до тех пор, пока боль не отпустила его.