Пока смерть не разлучила нас

— Окс. У него серебро! Я… я… Мне плохо. Спаси, спаси меня! Серебро, проклятое серебро… — Эдвард! Дружище! Сдерживай их. Ты справишься, я верю в тебя! Хозяйка, я сейчас! Вот только… Два квада долговцев, прибежавших на отражение нежданного нападения мутантов, в полутьме ПНВ (прожекторы освещали только дорогу на милитари, а освещение самой базы включить почему-то никто не догадался) приняли вампиров за кровососов. Чему способствовали и суматошные крики Нетребко. Огонь открыть не успели: вампиры в секунду приблизились на расстояние вытянутой руки. Завязалась рукопашная. В которой, по командному мнению Эдса и Окса, у людей шансов просто быть не могло. Вот Окс с ходу вгрызся в горло верзилы с него ростом, но тот, вместо того, чтобы впасть в кататонический ступор, начал обоими руками молотить противника. И, столько веры у бедняги было в то, что эти его нелепые усилия помогут ему, что произошло то, быть могло. Окс почувствовал боль, но не физическую, а где-то в самой глубине его вампирской души. Секундное замешательство. И вот уже пятеро долговцев лупят прикладами недоумевающего пока Окса У Эдса, впрочем, такой проблемы не возникло. Похрюкивая и бормоча какие-то ругательства, он ввел в замешательство своих трех противников. Не должны ведь кровососы издавать подобные звуки? Выходит, это не кровососы, а кто-то другой. Кто же?

Каким-то чудом Окс сбрасыват наваждение и кидается на крики хозяйки, по пути исхитрившись прикончить двумя движениями двух человек в тяжелых экзоскелетах.

— Братва! Братва! Крой их серебрянками! Пули их не берут, а «серебрянки» помогают. Быстрее! Они сильные.

— Продолжает вопить Нетребко. А я и не слышу его уже, в мыслях его все это читаю. О, тело в судорогах корчится. Стою на коленях. Окс, он же обещал помочь. Где он?

— Хозяйка! Я тут, прикончил этого урода. Тебе плохо?

— Серебро. Я же кричала, что у него серебро?

— Я… я думал, что не так понял. Летим. Летим! Превратиться в летучую мышь сможешь?

— Нет, я уже ничего не могу. Вода, отнеси меня к воде. Надо… Промыть… Да, я все помню. Еще бы я не помнила! Веками думала, что Эдвард трус, а он просто очень осторожным был. Хоть какая-то награда за почти полное отсутствие интеллекта. Помню, уцелевшая четверка рыцарей вооружилась той пористой гадостью, которую толстяк против меня использовал. Окружили Эдварда. Не давали ему и секунду на трансформацию в мышь, а отвести глаза сразу четверым или, тем более, распасться на рой насекомых, он как низший вампир не мог. Бился как лев, всех уложил. И опек только мизинец, который потом почернел и отпал. Втроем отступали. Как — не помню, а эта двоица и рассказать толком не может.

Здорово мне тогда досталось. Все лицо почернело. Жуткой уродиной стала. Оба глаза в пыль обратилось. Обычный вампир вообще развоплотился бы. Но я — хозяйка, и потому уцелела. Вот только Боль была такая, какой я и при жизни никогда не чувствовала. Словно, словно… Нет, не могу сравнить. Не помню с чем.

— Эдвард. Дорогой. Ты ни в чем не виноват. Это я, я виновата. Перед тобой. Прости меня.

Мычит что-то. Не понял ни слова. Почему, ну почему почти все превращаются после обращения в таких скотов. И почему я в такую же не превратилась? Жила бы себе одной ночью. Пила кровь неосторожных грибников, слуг да постовых. И ничего бы не вспомнила. И пусть власти никакой у меня не было бы. НЕ нужна она мне. Ничто не нужно. Только… — Хозяйка, что с тобой. Я ничего не пойму. Ведь мы с тобой так славно развлекались. И потом, мы же оба — птенцы Грюнвальда. Неужели ты забыла?

О, хоть какие-то связные слова. Бывает такое и низших вампиров, наплывами. Ведут себя как … люди? Нет, как мы, хозяева. Мыслить пробуют, иногда логически. И как мало он знает. Грюнвальда вспомнил, эту тварь. Эту погань! Я его помню получше. В нем слишком многое от человека сохранилось, слишком. Какой-то дефект. Инкуб.

— О, вот так. И потом. Я вижу, что тебе понравилось. Ты на меня очень похожа. Я знал, что ты такая, потому и выбрал тебя. Теперь повернись спиною и двигайся, как я тебя учил. И стони, стони как та шлюха в том красном платье. Помнишь, в Мюнхене? Ты ее на две части порвала, так легко, так красиво. И кровь нутряную пила. Да, у тебя своеобразный вкус. Ты одна и мужчин на харчи пускаешь, и женщин. Причем женщин даже чаще чем мужчин.

— О, да-да! Еще!

— О! Да, ты такая. Я вижу! И дети, почему ты и на них охотишься. В них же так мало крови, да и доверчивости в них поменьше, чем у взрослых. Никогда согласия войти внутрь дома не дают. Всем. А тебе верят. Нет, это конечно, мастерство. Экстра класса. Но… Опять повернись, шлюха. Да, так хорошо! Так вот. Это мастерство. Но оно бестолковое. К чему тебе это?

— К чему — просто мне нравится это. Они, они не достойны жить! Да. Дети, самое дорогое. И не достойны.

— Да, ты очень жестока. И умна. Когда-нибудь, когда ты полакомишься кровью многих, ты станешь хозяйкой. Я уверен. О, продолжай!

Мерзко! Как же все это было мерзко! Но это я понимаю лишь сейчас. После всего, что произошло.