Амнистер посмотрел на часы. До полуночи оставалось полчаса…
20 мин, 20 сек 14300
Те смотрели на него и ничего не говорили. Единицы вообще были скромны и молчаливы. Дешёвая самореклама ничуть не прельщала их. Никто не сообщал в комментариях, что не спал всю ночь, поскольку шквал отвращения захлестнул его с ног до головы. Они появлялись молча, как полевые цветы, бескорыстно дарящие каждому свою естественную красоту. Лишь изредка, безо всякой суеты и многословия звучало лаконичное и анонимное «В топку!», и вновь воцарялось благодатное молчание.
— Всё будет хорошо, — повторил Амнистер, ласково потрепал остроконечные макушки и встал. Перерыв был закончен, надо было двигаться дальше.
Единицы махали ему вслед.
В квартале постмодернизма он потратил первую гранату. По-глупому, в сущности, потратил. Не стоило так заводиться.
Возле входа в один из новых рассказов как стадо баранов столпились десятки. Они оживлённо блеяли про многослойность текста, карнавал концепций, жонглирование образами и через слово поминали какой-то «внутренний Китай». Всякие там карнавалы концепций и жонглирование образами Амнистер переводил как «ничего святого».
Растолкав толпу, он открыл дверь и заглянул внутрь.
— Самим-то не стыдно? — сказал он, вновь закрывая дверь.
— Столпились возле какой-то графоманской муры!
Одна из десяток, в берете, с трубкой в руках, смерила его надменным взглядом.
— Как я погляжу, вся глубина гениальной парадигмы большого художника осталась вами незамеченной, мой невежественный друг.
Амнистер помолчал, поиграл желваками, затем сказал:
— А вот за парадигму ответишь.
— И снял с плеча аннигилятор.
— К чему такие крайности! Мы же интеллигентные люди! — вскричала беретистая десятка и начала тихонечко пятиться задом.
— Интеллигентные люди всякую фигнатень не хвалят, — веско сказал Амнистер.
— Интеллигентные люди Пушкина хвалят.
— Господи, да при чём здесь… Амнистер лязгнул затвором.
На самом деле так можно было бы и не делать. Никакого практического смысла этот жест не имел. Аннигилятором можно было пользоваться совершенно бесшумно и совершенно по-другому. Но Амнистеру нравилось — и само движение, и звук, его сопровождающий.
— Да-да, конечно… Александр Сергеевич, а как же! Солнце русской поэзии! И луна русской поэзии тоже, — поспешно добавила десятка, продолжая пятиться.
— А вот и нет, — злорадно сообщил Амнистер.
— Луна русской поэзии — Лермонтов.
Амнистер стал поднимать аннигилятор.
— Шухер, чуваки! — заголосила вдруг десятка, роняя трубку.
— Сваливаем, в натуре!
И они действительно свалили. В мгновение ока вся компания пропихнулась в начало рассказа и забаррикадировалась изнутри.
Амнистер постучал в дверь прикладом.
— Кто там?
— Сто грамм!
— Это вес вашего мозга? — дрожащим голосом осведомились из-за двери.
— Извините, у нас брейн-контроль.
— Я сейчас покажу кому-то брейн-контроль, — пообещал Амнистер.
Он поднёс аннигилятор к стене и стал тщательно водить дулом по строчкам. Вначале текст казался цельным и непробиваемым, но через некоторое время было обнаружено слабое место. Аннигилятор высветил щель: автор всё-таки прокололся и трижды в одном коротком абзаце использовал слово «который». Амнистер выстрелил в найденную брешь. Строки дрогнули, начали изгибаться и плавиться, образуя отверстие. Просунув в дыру ствол и используя его как рычаг, он выломал сначала несколько предложений, а потом и весь абзац.
Изнутри послышались крики ужаса.
— То-то же! — Амнистер ухмыльнулся и метнул в дыру гранату.
— Получи, постмодернист, гранату от полночного бойца!
Этим можно было уничтожить всю авторскую страницу, но стены рассказа оказались прочными. Они только содрогнулись от взрыва, едва заметно выгнувшись наружу.
Зато стало тихо. Амнистер не стал заглядывать внутрь. Ничего нового он бы там не увидел.
Потом он прошёлся по прозаикам и юмористам, посетил детективщиков и философов, зачистил детский квартал — где был очень, очень осторожен.
Перед поэтическими полями Амнистер постоял, раздумывая, стоит ли туда идти. Какое-то нехорошее предчувствие тяготило его. Он выкурил три сигареты подряд, оттягивая этот момент, но едва тронулся с места, ноги сами понесли его в самый дальний уголок квартала.
На это стихотворение он набрёл давным-давно и совершенно случайно. Делать ему тут было нечего. Около дюжины единиц окружали одну-единственную десятку — белую овцу среди чёрных пантер. В таких случаях Амнистер проходил мимо, неохота было связываться с мелкой сошкой. Так он и сделал. В первый раз. И во второй, и в третий, и в десятый. А потом… Ясного понимания, зачем он заглянул внутрь текста, не было и теперь. Наверное, из-за того, что строки были сложены, как казалось на первый взгляд, в хаотическом порядке, и вроде бы даже не касались друг друга, и, тем не менее, причудливая конструкция не разваливалась и существовала как ни в чём не бывало. Позже ему даже начало казаться, что он видит в этом хаосе какую-то стройную систему, смысл которой, впрочем, постоянно ускользал, едва лишь он начинал вглядываться пристальней.
— Всё будет хорошо, — повторил Амнистер, ласково потрепал остроконечные макушки и встал. Перерыв был закончен, надо было двигаться дальше.
Единицы махали ему вслед.
В квартале постмодернизма он потратил первую гранату. По-глупому, в сущности, потратил. Не стоило так заводиться.
Возле входа в один из новых рассказов как стадо баранов столпились десятки. Они оживлённо блеяли про многослойность текста, карнавал концепций, жонглирование образами и через слово поминали какой-то «внутренний Китай». Всякие там карнавалы концепций и жонглирование образами Амнистер переводил как «ничего святого».
Растолкав толпу, он открыл дверь и заглянул внутрь.
— Самим-то не стыдно? — сказал он, вновь закрывая дверь.
— Столпились возле какой-то графоманской муры!
Одна из десяток, в берете, с трубкой в руках, смерила его надменным взглядом.
— Как я погляжу, вся глубина гениальной парадигмы большого художника осталась вами незамеченной, мой невежественный друг.
Амнистер помолчал, поиграл желваками, затем сказал:
— А вот за парадигму ответишь.
— И снял с плеча аннигилятор.
— К чему такие крайности! Мы же интеллигентные люди! — вскричала беретистая десятка и начала тихонечко пятиться задом.
— Интеллигентные люди всякую фигнатень не хвалят, — веско сказал Амнистер.
— Интеллигентные люди Пушкина хвалят.
— Господи, да при чём здесь… Амнистер лязгнул затвором.
На самом деле так можно было бы и не делать. Никакого практического смысла этот жест не имел. Аннигилятором можно было пользоваться совершенно бесшумно и совершенно по-другому. Но Амнистеру нравилось — и само движение, и звук, его сопровождающий.
— Да-да, конечно… Александр Сергеевич, а как же! Солнце русской поэзии! И луна русской поэзии тоже, — поспешно добавила десятка, продолжая пятиться.
— А вот и нет, — злорадно сообщил Амнистер.
— Луна русской поэзии — Лермонтов.
Амнистер стал поднимать аннигилятор.
— Шухер, чуваки! — заголосила вдруг десятка, роняя трубку.
— Сваливаем, в натуре!
И они действительно свалили. В мгновение ока вся компания пропихнулась в начало рассказа и забаррикадировалась изнутри.
Амнистер постучал в дверь прикладом.
— Кто там?
— Сто грамм!
— Это вес вашего мозга? — дрожащим голосом осведомились из-за двери.
— Извините, у нас брейн-контроль.
— Я сейчас покажу кому-то брейн-контроль, — пообещал Амнистер.
Он поднёс аннигилятор к стене и стал тщательно водить дулом по строчкам. Вначале текст казался цельным и непробиваемым, но через некоторое время было обнаружено слабое место. Аннигилятор высветил щель: автор всё-таки прокололся и трижды в одном коротком абзаце использовал слово «который». Амнистер выстрелил в найденную брешь. Строки дрогнули, начали изгибаться и плавиться, образуя отверстие. Просунув в дыру ствол и используя его как рычаг, он выломал сначала несколько предложений, а потом и весь абзац.
Изнутри послышались крики ужаса.
— То-то же! — Амнистер ухмыльнулся и метнул в дыру гранату.
— Получи, постмодернист, гранату от полночного бойца!
Этим можно было уничтожить всю авторскую страницу, но стены рассказа оказались прочными. Они только содрогнулись от взрыва, едва заметно выгнувшись наружу.
Зато стало тихо. Амнистер не стал заглядывать внутрь. Ничего нового он бы там не увидел.
Потом он прошёлся по прозаикам и юмористам, посетил детективщиков и философов, зачистил детский квартал — где был очень, очень осторожен.
Перед поэтическими полями Амнистер постоял, раздумывая, стоит ли туда идти. Какое-то нехорошее предчувствие тяготило его. Он выкурил три сигареты подряд, оттягивая этот момент, но едва тронулся с места, ноги сами понесли его в самый дальний уголок квартала.
На это стихотворение он набрёл давным-давно и совершенно случайно. Делать ему тут было нечего. Около дюжины единиц окружали одну-единственную десятку — белую овцу среди чёрных пантер. В таких случаях Амнистер проходил мимо, неохота было связываться с мелкой сошкой. Так он и сделал. В первый раз. И во второй, и в третий, и в десятый. А потом… Ясного понимания, зачем он заглянул внутрь текста, не было и теперь. Наверное, из-за того, что строки были сложены, как казалось на первый взгляд, в хаотическом порядке, и вроде бы даже не касались друг друга, и, тем не менее, причудливая конструкция не разваливалась и существовала как ни в чём не бывало. Позже ему даже начало казаться, что он видит в этом хаосе какую-то стройную систему, смысл которой, впрочем, постоянно ускользал, едва лишь он начинал вглядываться пристальней.
Страница 4 из 6
