Фандом: Ориджиналы. Со времен «Брачной лихорадки» прошло 18 лет. У короля Эжена подросли собственные сыновья-близнецы, и вот однажды младший из них едет в соседнее королевство, чтобы привезти старшему давно сговоренную невесту. Это его первое дипломатическое задание, на нем кардинальская сутана — и ему неполных семнадцать лет. Чем встретит его чужой непривычный двор, какой окажется маленькая полонская принцесса?
98 мин, 52 сек 12809
У полонского монарха кабинет походил на аналогичный в Альвии лишь обилием документов. В остальном же он представлял собой сравнительно небольшую и уютную комнату, не имеющую ничего общего с официозом. Робер ощутил почти тоску по стерильной аккуратности отцовского кабинета, по его рабочей безликости. В кабинете короля Эжена виделся правитель безотносительно человека, его воплощающего, в кабинете короля Любомира чувствовался человек — безотносительно того, чем он занимался.
— Ваше высочество, я вас раздражаю?
От этого бесцеремонного в своей прямоте вопроса, заданного все тем же благодушным голосом Робер едва не подскочил на месте.
— П-прошу прощения… — пробормотал юноша и тут же едва не застонал от отчаянья: ну почему он опять мямлит? — Вовсе нет, я просто…
Робер замялся. Он не то чтобы страдал косноязычием — в среде равных его речь текла плавно и размеренно и даже не была лишена приятности. Но стоило ему раз сбиться, как переживания по данному поводу не давали ему восстановить душевное равновесие, отчего он спотыкался на словах снова и снова. Юный принц-кардинал изо всех сил старался, чтобы его отчаянье не выступало хотя бы на лице, однако цепкий взгляд короля Любомира уловил и взволнованно подрагивающие ресницы, и побелевший кончик носа, и губы, которые юноша то прикусывал, то неестественно плотно поджимал.
— Ваше высочество, — Любомир рискнул высказать предположение, — вам нездоровится? Может, стоило бы дать вам отдохнуть… с дороги?
Робер ощутил, как его щеки горят от заливающей их краски. Интересно, его приняли за больного или за ненормального? В любом случае, уж точно не на такое впечатление надеялся его отец!
— Нет-нет, что вы! — молясь в душе, чтобы его голос не дрожал, произнес юноша. — Я прекрасно отдохнул ночью, этого вполне достаточно.
«Я просто растерялся и не знаю, с какого конца приступить к своим обязанностям» — крутилось у Робера на кончике языка, однако он ни за что не произнес бы эти слова вслух. В таком принц-кардинал не сумел признаться даже отцу, что уж говорить о совершенно чужом человеке, которого он и видел-то во второй раз в жизни?
Король Любомир пожал плечами и шагнул к камину. Опустившись в глубокое кресло, он жестом предложил юноше устроиться в кресле напротив. Так их лица оказались примерно на одном уровне и полонский монарх воспользовался случаем, вглядываясь в знакомые и одновременно чужие черты. Любомир взвешивал сходства и различия в образах отца и сына. Первого он, правда, не видел уже более десяти лет — но, возможно, это было даже к лучшему, ибо перед его внутренним взором стояло совсем еще молодое лицо друга детства. Удивительно похожи, будто отливали из одной формы — но внутрь явно вложили нечто различное. Все линии, которые Любомир помнил резкими, выглядели сглаженными; энергичный дух, смиренный силой воли, сменился робостью, неумело прикрываемой напускной решительностью. Эугениуш тоже плохо сходился с людьми, всегда стоило большого труда вывести его из состояния погруженности в свои мысли — однако это происходило, скорее, из самодостаточности. Этот же мальчик, казалось, и рад был бы наладить контакт, но ему мешало внутреннее смущение, коего отец был лишен.
— Каждый проходит через свое испытание, — решив резко сменить тему, заговорил вновь король Любомир, и Робер вздрогнул от неожиданности. — И никогда не знаешь, когда оно начнется. Я вот, например… Конечно, я тогда был постарше, чем вы сейчас, но и случай выдался… неординарный. Только представьте себе: граница, дожди льют, будто намечается новый Всемирный Потоп, все плавает в грязи, по одну сторону — наши злые и голодные солдаты, по другую — ваши… примерно такие же. Война никому не нужна, я последний, кто ее хотел… кроме разве что после Эугениуша. Выходку эту моему отцу дали выкинуть, лишь бы он в столице дел не натворил, впрочем, это уже наши внутренние проблемы. И тут как гром среди ясного неба, хотя ясного-то мы давно уже не видели, но это так, к слову… Так вот, приходит известие: король убит. Когда, как, кем? Ведь дней десять уже стояли на месте, что наши, что ваши — по хлябям пока никто ходить не научился. Я вам о том позоре рассказывать не буду: отец военачальником неплохим был, но в тот раз чутье ему изменило. Разговор я веду к другому.
— Ваше высочество, я вас раздражаю?
От этого бесцеремонного в своей прямоте вопроса, заданного все тем же благодушным голосом Робер едва не подскочил на месте.
— П-прошу прощения… — пробормотал юноша и тут же едва не застонал от отчаянья: ну почему он опять мямлит? — Вовсе нет, я просто…
Робер замялся. Он не то чтобы страдал косноязычием — в среде равных его речь текла плавно и размеренно и даже не была лишена приятности. Но стоило ему раз сбиться, как переживания по данному поводу не давали ему восстановить душевное равновесие, отчего он спотыкался на словах снова и снова. Юный принц-кардинал изо всех сил старался, чтобы его отчаянье не выступало хотя бы на лице, однако цепкий взгляд короля Любомира уловил и взволнованно подрагивающие ресницы, и побелевший кончик носа, и губы, которые юноша то прикусывал, то неестественно плотно поджимал.
— Ваше высочество, — Любомир рискнул высказать предположение, — вам нездоровится? Может, стоило бы дать вам отдохнуть… с дороги?
Робер ощутил, как его щеки горят от заливающей их краски. Интересно, его приняли за больного или за ненормального? В любом случае, уж точно не на такое впечатление надеялся его отец!
— Нет-нет, что вы! — молясь в душе, чтобы его голос не дрожал, произнес юноша. — Я прекрасно отдохнул ночью, этого вполне достаточно.
«Я просто растерялся и не знаю, с какого конца приступить к своим обязанностям» — крутилось у Робера на кончике языка, однако он ни за что не произнес бы эти слова вслух. В таком принц-кардинал не сумел признаться даже отцу, что уж говорить о совершенно чужом человеке, которого он и видел-то во второй раз в жизни?
Король Любомир пожал плечами и шагнул к камину. Опустившись в глубокое кресло, он жестом предложил юноше устроиться в кресле напротив. Так их лица оказались примерно на одном уровне и полонский монарх воспользовался случаем, вглядываясь в знакомые и одновременно чужие черты. Любомир взвешивал сходства и различия в образах отца и сына. Первого он, правда, не видел уже более десяти лет — но, возможно, это было даже к лучшему, ибо перед его внутренним взором стояло совсем еще молодое лицо друга детства. Удивительно похожи, будто отливали из одной формы — но внутрь явно вложили нечто различное. Все линии, которые Любомир помнил резкими, выглядели сглаженными; энергичный дух, смиренный силой воли, сменился робостью, неумело прикрываемой напускной решительностью. Эугениуш тоже плохо сходился с людьми, всегда стоило большого труда вывести его из состояния погруженности в свои мысли — однако это происходило, скорее, из самодостаточности. Этот же мальчик, казалось, и рад был бы наладить контакт, но ему мешало внутреннее смущение, коего отец был лишен.
— Каждый проходит через свое испытание, — решив резко сменить тему, заговорил вновь король Любомир, и Робер вздрогнул от неожиданности. — И никогда не знаешь, когда оно начнется. Я вот, например… Конечно, я тогда был постарше, чем вы сейчас, но и случай выдался… неординарный. Только представьте себе: граница, дожди льют, будто намечается новый Всемирный Потоп, все плавает в грязи, по одну сторону — наши злые и голодные солдаты, по другую — ваши… примерно такие же. Война никому не нужна, я последний, кто ее хотел… кроме разве что после Эугениуша. Выходку эту моему отцу дали выкинуть, лишь бы он в столице дел не натворил, впрочем, это уже наши внутренние проблемы. И тут как гром среди ясного неба, хотя ясного-то мы давно уже не видели, но это так, к слову… Так вот, приходит известие: король убит. Когда, как, кем? Ведь дней десять уже стояли на месте, что наши, что ваши — по хлябям пока никто ходить не научился. Я вам о том позоре рассказывать не буду: отец военачальником неплохим был, но в тот раз чутье ему изменило. Разговор я веду к другому.
Страница 11 из 29
