Половина лета

Толя лежал на плаще рядом с Хауруном и чутко дремал, вздрагивая во сне от ночной свежести и теснее прижимаясь к королю. Ему отчего-то казалось, что тело Хауруна пышет жаром, и поэтому пришла сонная неповоротливая мысль: неужели простудился? Обнять он постеснялся, вспомнил, как Хаурун пару дней назад смеялся, что уже привык просыпаться, держа в руках вместо плюшевого мишки одетого в шкуры менестреля и грея нос в его русых космах.

Внезапно проснувшись, Толя приподнялся, оглядел спящих возле костра товарищей и потянулся подкинуть хвороста, но рука его замерла, и, потрясённый, он широко открыл глаза, чтобы вобрать в себя всё то, что успел увидеть за короткое мгновение.

Лес был волшебен. Чёрное небо бездонным куполом стояло над вершинами деревьев, легко посеребрёнными светом луны. Мерцающие звёзды тихо позванивали в тишине, а деревья молчали, лишь изредка сонно покачивая ветвями. Где-то далеко ухнул, пролетая, филин (сам наверняка чернее ночи), в ложбине журчал ручей. В тёмном шёлке травы, будто отражая созвездия, блестели светлячки.

Толя вновь поднял глаза на небо. Луна уже наполовину выкатилась из-за деревьев и освещала поляну. Прижав палец к губам, Толя прошёл несколько шагов луне навстречу и внезапно оказался среди зарослей цветущей земляники. Прохладный ночной ветерок только прибавил волнения. Интересно, умеют ли звенеть чашечки цветов? Наверное, да, только стараются, чтобы никто не услышал… И, наверное, в такие лунные ночи на поляне кружились в танце эльфы и феи из сказок, прятались в траве, купались в ручье, а луна, серебряная, как перебор струн на лютне, ласково светила им со своей небесной высоты.

Толя подошёл к своей котомке, достал нотную тетрадь и карандаш, присел возле костра, подкинул хвороста и, прислушиваясь к тишине, стал записывать. — Менестрель, ты чего? — приподнялся Хаурун. Озябший Толя в рассветном сумраке сидел у костра, весь пропахший дымом, с нотной тетрадью на коленях. Услышав голос короля, он обернулся и в тревоге Хауруна увидел отражение своей усталости.

— Я? Нет, я просто пишу… — Толя потёр глаза. Хаурун поднялся, присел рядом с ним, заглянул через плечо.

— Ноты, — задумчиво сказал он. — А флейты не слышно было…

— Я в уме подбираю, — объяснил ему Толя, переворачивая исписанные страницы.

— Сыграешь днём?

— Нет, не могу, это должен играть целый оркестр. Но соло — попробую, — обещал менестрель. Хаурун помолчал, вглядываясь в него, потом тихо сказал:

— Ложись спать, не мучь себя…

Толя ничего не ответил, и тогда Хаурун вытянул тетрадь из его рук:

— Спать, менестрель!Толя спал, и ему снилась та самая мелодия, которую он с таким старанием записывал сегодня ночью, толком не зная, откуда она пришла. Красивый девичий голос медленными переливами выводил основной вокал, и ему вторил глубокий баритон. Послушав немного, Толя открыл глаза, но пение не прервалось. Окончательно проснувшись, менестрель перекатился на живот и уставился на странную картину: Люциус и Лия сидели рядышком на поваленном бревне и держали перед собой его тетрадку. Увидев, что он проснулся, герцог замолк. Вслед за ним замолкла и Лия, глядя на Толю восторженными глазами, и тот смутился, подозревая, что его сейчас опять будут хвалить. Люциус закрыл тетрадь и спросил:

— Ну и как у вас это получается?

— Получается что? — настороженно спросил Толя, садясь на плаще.

— Основа вашей музыки — народные мелодии, с которыми вы знакомы с детства. Попав во дворец, вы наслушались придворной музыки, камерной и салонной. К тому же вы не слишком утруждаете себя знанием того, как именно принято сочинять, и поэтому — вот… — растолковал он сочинителю, показывая на тетрадь. — Никогда ничего подобного не встречал.

— Так вам понравилось? — уточнил Толя.

— Не понравилось бы — петь бы не стали, — не выдержала Лия, а Люциус добавил:

— Жаль, что я за ночь так и не проснулся. Послушал бы тишину вместе с вами.

Менестрель от изумления широко открыл глаза: в тоне министра он совершенно ясно услышал мечтательность.

В дороге Толя больше молчал. Он думал о том, что, когда приедет обратно во дворец, перепишет ночную мелодию на чистую, красиво разлинованную бумагу и отдаст капельмейстеру королевского оркестра. Что будет потом, он представлял себе смутно. Может быть, обрадованный господин Амикатис закажет ему целый концерт или оперу, а если оперу, то к ней ещё и стихи… Только вряд ли во дворце станут слушать его песни…

В этот момент Люциус нагнал его и поехал рядом, а Толя сначала даже вздрогнул от неожиданности.

— Простите, не хотел вас напугать, — извинился герцог, — просто хотел попросить вас спеть, чтобы послушать ваш голос и уяснить себе его силу и возможности.

Менестрель не стал спрашивать, зачем это ему понадобилось, а просто собрал всю имеющуюся дерзость и, до боли сжав поводья и опустив глаза, тихонько промурлыкал первый куплет «Холодного света». Вряд ли Люциус сделал какой-то вразумительный вывод, когда послушал, потому что попросил:

— Тогда, пожалуйста, повторите за мной то, что пропою я.