Половина лета

Все, кто был в гостиной, прислушались, да хозяйка и не думала ничего скрывать, а прочитала вслух:

— «Любезная тётушка, вынужден срочно уехать из города на неопределённый срок со случайным знакомцем, пожалуйста, не ругай меня, твой Жак». Что же это такое?

Она отняла от глаз пенсне и устремила взгляд на Люциуса.

— Но вы же сказали, что он согласился принять помощь!

— Сожалею, — потупился министр. — Вероятно, какая бы то ни было помощь так болезненна для господина Монсермеса, что он предпочёл удалиться, лишь бы и дальше пребывать в беде. Мы не можем помочь, вам остаётся только уповать на то, что он говорит правду и действительно просто уехал. Хотя в его положении не уезжают просто так…

Вечера с разговорами не получилось, легли спать пораньше. Толя уже знал, что назавтра пора будет уезжать, и немного печалился о художнике, но потом, уже когда они с Люциусом потушили свет, перевернулся на спину и задумчиво произнёс в темноту:

— А ведь не так хорош этот художник, если испугался серьёзного заказа, понял, что не справится, и предпочёл сбежать, украв задаток.

— Вполне может быть, — отозвался Люциус.

— Не жалко денег?

— Нет. Это просто деньги.

Толя подумал, что ему-то хорошо так говорить, ему, который с рождения купался в роскоши, но на этот раз ничего не сказал. Они продолжили свой путь, попрощавшись с госпожой ле Венар и забрав лошадей, и в то время, когда солнце начало склоняться западнее, решили остановиться в попавшейся по дороге деревне, такой маленькой, что никто из жителей не пустил бы в один дом их всех, так что пришлось разделиться.

Похлебав вчерашних щей и поблагодарив хозяйку, Толя вышел на крыльцо. Хозяин в углу двора сколачивал какие-то доски; увидев Толю, выпрямился, закрылся от солнца:

— Эй, сударь, куда направились?

— Друзей проведать, — ответил менестрель, — как они там устроились.

— Ну идите, дело доброе, — проговорил мужик и вновь принялся за работу.

Толя вышел за ворота; перейдя улицу, заглянул в соседний двор, и картина, которую он увидел, заставила его онеметь.

У сарая стояла колода для рубки дров, а на ней — полено. Вокруг с топором в руках ходил Хаурун и явно не знал, с чего начать. Наконец решился, тюкнул топором, но полено не разрубил, лезвие застряло. Толя закатил глаза и вошёл на чужое подворье, попутно шуганув сунувшегося под ноги любопытного рыжего петуха. Король как раз, ругаясь сквозь зубы, пытался вытащить топор.

— Не умеете — не беритесь! — сердито сказал Толя, отнимая у него освобождённый топор. — Я уже не говорю, что вам попросту не пристало таким заниматься.

— А что ко мне пристало? — спросил Хаурун, явно поддразнивая его, но Толя на провокацию не поддался, а вместо этого ловко расколол полено сверху донизу.

— Это ты как сделал? — Хаурун обошёл его с другой стороны. — А ну, показывай!

— Ну уж нет, — отклонился менестрель, — я сам, отойдите.

Хаурун легко перехватил его руку с топором и заставил её замереть в воздухе.

— Так, менестрель, главный тут всё ещё я. И дрова порубить обещал тоже я.

Толя не нашёлся, что возразить, и он закончил:

— Так что лучше показывай.

Раза после десятого у него стало получаться, и он, ободрённый, отогнал менестреля:

— Иди лучше в поленницу складывай.

Полчаса они работали молча, а потом присели отдохнуть всё на ту же колоду.

— Кто хозяин? — спросил Толя, кивнув на дом с примолкшими резными окнами.

— Женщина. Одна живёт. Говорит, мужа в солдаты забрали, а сынишку она в школу при монастыре отвела грамоте учиться. Выйдет — увидишь.

Хаурун говорил непривычно резко, но причин этого менестрель не понял. Они опять взялись за работу. Король махал топором увереннее, с первого раза рассекая полено надвое. Толя, увлёкшись, не заметил, что из дома к ним вышла хозяйка, статная черноволосая женщина в простой серой юбке с цветным передником и расшитой кофте. Смотрела она чуть свысока, а менестрель, выпрямившись, рассмотрел её руки в мозолях, загорелую шею и мечущий весёлые искры взгляд.

— Ну, соколик, много ли наработал? — усмехаясь, спросила она у Хауруна.

— Да вот, хозяюшка, посмотри сама, — кивнул тот.

Женщина упёрла руки в полноватые бока и посмотрела, но не на поленницу, а на замершего возле неё Толю с охапкой дров в руках.

— А это кто такой? Что-то я таких не припомню, — прищурилась она с таким видом, будто готова была выставить менестреля за ворота.

— Да это друг мой, — заступился за Толю Хаурун. — Мы вместе приехали, он в доме напротив ночует.

— Ну-ну, — сказала хозяйка, не меняя тона, — что ж у тебя друг недокормленный такой?

Толя готов был провалиться сквозь землю, но Хаурун выручил его и тут:

— Да он менестрель, им много есть не положено, а то песни не будут сочиняться!

— Ну ясно, соколики. Водицы-то принести попить, жарко, я гляжу?

— Ну, пожалуй что и принеси, — Хаурун тоже посмотрел на пыльное горячее небо.

Женщина скрылась в доме, вернулась с ковшом, полным прохладной воды.

— Менестрель, будешь?