Фандом: Гарри Поттер. У меня нет повода считать себя лучше других.
19 мин, 31 сек 2087
Гермиона сидит на нем верхом, ей неловко и смешно одновременно. Обшарпанный номер под ними кажется нелепой коробкой с декорациями с такого ракурса.
— Вообще, — тянет она, — не слишком высоко. И чаще всего непроизвольно. Бесполезный дар.
Гарри смотрит на нее молча так долго, что Гермиона чувствует, как щеки заливает краска смущения. Но потом он зажмуривается, закинув руки за голову, и улыбается, шепча:
— Не в этом случае. Не в этом, Гермиона.
— Тебе нравится?
— Секс под потолком? — снова эта улыбка. — Надо бы проверить.
Гермиона смотрит на его черные волосы под мышками, жилистые плечи.
Он не похож на человека, для которого секс — это случайно, просто и всего лишь из прихоти. Но сейчас он балансирует под потолком, когда сама Гермиона попеременно касается макушкой люстры, и все кажется куда проще, чем когда вы лежите на кровати под одеялом с испариной на лбу и судорожно решаете, кто будет сверху, а кто снизу. Когда требуется не меньше пяти выдохов, чтобы произнести нечто неловкое в духе «нахер все, я передумала, так что вали».
Из-под потолка не свалишь.
По крайней мере, пока не закончится действие чар, а Гермиона уверена, что пока она сидит на Гарри верхом, пока она чувствует между ног его напряженный член, грубо трущийся сквозь трусы о ее чувствительный клитор, чары будут только крепнуть.
Гермионе не все равно.
Просто происходящее не кажется ей неправильным.
Презумпция нормальности — происходящее находится в рамках допустимого, пока не доказано обратное.
— Какое задумчивое лицо. Дай угадаю, — Гарри сощуривается. — Сейчас ты придумала чертовски заумное оправдание вот этому, — его пальцы цепляют резинку трусов Грейнджер, проходятся по линии лобковых волос и слегка трут между половых губ, где собирается капля горячей секреции.
Гермиона выдыхает и при попытке запрокинуть голову застревает волосами в хрустальных подвесках люстры. Подушечка большого пальца Гарри нежит внутреннюю стенку, медленно водит вверх-вниз. Самообладания не хватает дышать ровно.
— Заткнись.
Гарри снимает с нее трусы, их резинка скользит по бедрам.
В какой-то момент происходящее кажется просто реалистичным сном.
— Обычно я не такой решительный, — признается Поттер хриплым голосом, и звучит это как фактическое признание: его самоконтроль тоже сдает позиции.
Гермиона приподнимается и напрягает ноги, пытаясь балансировать — удержаться на высоте, стягивая трусы с того, на ком сидишь, оказывается сложнее, чем просто ерзать.
Гермиона берет его член в руку, ведет от основания к открывшейся головке сначала легко, потом — сжимая. У Гарри вырывается сдавленный стон, он блаженно запрокидывает голову, так что черные вихры соскальзывают со лба, и очки, не удерживаясь на переносице, срываются вниз.
— Я не смогу их вернуть, — предупреждает Гермиона скорее для того, чтобы сказать что-то, пока в первый раз в жизни надрачивает чужой член, чем из-за беспокойства за то, что Гарри не увидит написанного на ее лице смущения. — Я не контролирую это.
Гарри бормочет что-то, смутно похожее на «забей», и кладет руку ей на живот. Оглаживает пупок, пальцами забирается под плотную ткань ее майки и сжимает в ладони мягкую грудь.
Мурашки бегут по коже.
Гермиона задыхается от ласки пальцев, мнущих горошину ее твердого соска, от тепла ладони, в которую грудь помещается целиком. Наверное, это не ее вина, что между ног вновь становится влажно, и она седлает ногу Гарри, чтобы хоть как-то снять скопившееся напряжение.
Невозможно терпеть. Хочется чувствовать острее и ярче.
— Ты, я смотрю, и так прекрасно дойдешь, — Гарри белозубо улыбается, и Гермиона, открыв на миг смежившиеся веки, понимает, что он приподнимает ногу навстречу. Эти поступательные фрикции вкупе с ладонью, грубо мнущей грудь, сводят ее с ума.
— Это дофамин, — сбивчиво отвечает она. Почти хрипит. — Ударил в голову.
Гормон, естественным образом вырабатываемый при получении положительного опыта.
Секс, прием вкусной пищи, приятные телесные ощущения — вот что такое дофамин. Радость, разлитая по венам, которую сложно забыть, она заложена в нас издревле, и интуитивно, на уровне базовых инстинктов, мы сознаем, что лучше нет ничего на свете.
Истина, которую бесполезно отрицать.
— Опять что-то умное, — резюмирует Гарри. — Меня заводит, когда ты умничаешь.
— Я не умничаю. Я говорю то, что думаю!
— А кто тебе сказал, что то, о чем ты думаешь, не заумная хрень? — он усмехается, а потом вдруг добавляет серьезно: — Я понимаю. Ты так обороняешься.
— А? — Гермиона трется о его эрегированный член и чувствует себя конченой. Потому что Гарри Поттер, который с час назад был всего лишь мальчишкой с благородными намерениями, вымостившими ему дорогу в ад, теперь рылся в ее проблемах без спроса. А она думала лишь о том, как бы не завестись слишком сильно до того, как в ней окажется его член.
— Вообще, — тянет она, — не слишком высоко. И чаще всего непроизвольно. Бесполезный дар.
Гарри смотрит на нее молча так долго, что Гермиона чувствует, как щеки заливает краска смущения. Но потом он зажмуривается, закинув руки за голову, и улыбается, шепча:
— Не в этом случае. Не в этом, Гермиона.
— Тебе нравится?
— Секс под потолком? — снова эта улыбка. — Надо бы проверить.
Гермиона смотрит на его черные волосы под мышками, жилистые плечи.
Он не похож на человека, для которого секс — это случайно, просто и всего лишь из прихоти. Но сейчас он балансирует под потолком, когда сама Гермиона попеременно касается макушкой люстры, и все кажется куда проще, чем когда вы лежите на кровати под одеялом с испариной на лбу и судорожно решаете, кто будет сверху, а кто снизу. Когда требуется не меньше пяти выдохов, чтобы произнести нечто неловкое в духе «нахер все, я передумала, так что вали».
Из-под потолка не свалишь.
По крайней мере, пока не закончится действие чар, а Гермиона уверена, что пока она сидит на Гарри верхом, пока она чувствует между ног его напряженный член, грубо трущийся сквозь трусы о ее чувствительный клитор, чары будут только крепнуть.
Гермионе не все равно.
Просто происходящее не кажется ей неправильным.
Презумпция нормальности — происходящее находится в рамках допустимого, пока не доказано обратное.
— Какое задумчивое лицо. Дай угадаю, — Гарри сощуривается. — Сейчас ты придумала чертовски заумное оправдание вот этому, — его пальцы цепляют резинку трусов Грейнджер, проходятся по линии лобковых волос и слегка трут между половых губ, где собирается капля горячей секреции.
Гермиона выдыхает и при попытке запрокинуть голову застревает волосами в хрустальных подвесках люстры. Подушечка большого пальца Гарри нежит внутреннюю стенку, медленно водит вверх-вниз. Самообладания не хватает дышать ровно.
— Заткнись.
Гарри снимает с нее трусы, их резинка скользит по бедрам.
В какой-то момент происходящее кажется просто реалистичным сном.
— Обычно я не такой решительный, — признается Поттер хриплым голосом, и звучит это как фактическое признание: его самоконтроль тоже сдает позиции.
Гермиона приподнимается и напрягает ноги, пытаясь балансировать — удержаться на высоте, стягивая трусы с того, на ком сидишь, оказывается сложнее, чем просто ерзать.
Гермиона берет его член в руку, ведет от основания к открывшейся головке сначала легко, потом — сжимая. У Гарри вырывается сдавленный стон, он блаженно запрокидывает голову, так что черные вихры соскальзывают со лба, и очки, не удерживаясь на переносице, срываются вниз.
— Я не смогу их вернуть, — предупреждает Гермиона скорее для того, чтобы сказать что-то, пока в первый раз в жизни надрачивает чужой член, чем из-за беспокойства за то, что Гарри не увидит написанного на ее лице смущения. — Я не контролирую это.
Гарри бормочет что-то, смутно похожее на «забей», и кладет руку ей на живот. Оглаживает пупок, пальцами забирается под плотную ткань ее майки и сжимает в ладони мягкую грудь.
Мурашки бегут по коже.
Гермиона задыхается от ласки пальцев, мнущих горошину ее твердого соска, от тепла ладони, в которую грудь помещается целиком. Наверное, это не ее вина, что между ног вновь становится влажно, и она седлает ногу Гарри, чтобы хоть как-то снять скопившееся напряжение.
Невозможно терпеть. Хочется чувствовать острее и ярче.
— Ты, я смотрю, и так прекрасно дойдешь, — Гарри белозубо улыбается, и Гермиона, открыв на миг смежившиеся веки, понимает, что он приподнимает ногу навстречу. Эти поступательные фрикции вкупе с ладонью, грубо мнущей грудь, сводят ее с ума.
— Это дофамин, — сбивчиво отвечает она. Почти хрипит. — Ударил в голову.
Гормон, естественным образом вырабатываемый при получении положительного опыта.
Секс, прием вкусной пищи, приятные телесные ощущения — вот что такое дофамин. Радость, разлитая по венам, которую сложно забыть, она заложена в нас издревле, и интуитивно, на уровне базовых инстинктов, мы сознаем, что лучше нет ничего на свете.
Истина, которую бесполезно отрицать.
— Опять что-то умное, — резюмирует Гарри. — Меня заводит, когда ты умничаешь.
— Я не умничаю. Я говорю то, что думаю!
— А кто тебе сказал, что то, о чем ты думаешь, не заумная хрень? — он усмехается, а потом вдруг добавляет серьезно: — Я понимаю. Ты так обороняешься.
— А? — Гермиона трется о его эрегированный член и чувствует себя конченой. Потому что Гарри Поттер, который с час назад был всего лишь мальчишкой с благородными намерениями, вымостившими ему дорогу в ад, теперь рылся в ее проблемах без спроса. А она думала лишь о том, как бы не завестись слишком сильно до того, как в ней окажется его член.
Страница 4 из 6
