Фандом: Гарри Поттер. У меня нет повода считать себя лучше других.
19 мин, 31 сек 2088
— Ты пытаешься стать лучше, чтобы доказать всем, что отсутствие лицензии не уменьшает ценности тебя как человека, — Гарри снова улыбается. Игра на грани серьезности и насмешки. — Но тебе не нужно ничего доказывать. Похер. Забей.
— Почему? — Гермиона чувствует его руки, приподнимающие ее за ягодицы, большие пальцы, с нажимом оглаживающие внутреннюю сторону бедер.
— Ты и без этого хороша, — Гарри подается навстречу, проезжаясь головкой по ее клитору, и перед глазами Гермионы проскакивает сноп ярких искр. Все мысли концентрируются и бьются там. — Но можешь продолжать умничать, если тебе так нравится.
— О, заткни…
Гермиона вскрикивает, слишком сильно дергая головой и проезжаясь спиной по краю люстры. Гарри входит в нее так резко и грубо, что чуть не сбивает с трудом поддерживаемое равновесие.
— Да ну нахрен!
Гермиона понимает, что замечание относится к обнаруженной девственности. И чувствует: стенки ее влагалища сжимают Гарри так сильно, что ему недостает сил ни язвить, ни отшучиваться, ни даже строить из себя человека, которому все глубоко безразлично. Для которого секс с девушкой без лицензии ничего не значит. Прихоть. Блажь. Физическая необходимость.
Сама Гермиона прогибается в спине, сжимая челюсть и сглатывая накопившуюся слюну. Чувство наполненности дразнит, заставляет темные круги плясать перед глазами.
— Почему? — задыхается он, силясь не кончить. Вопрос отвлекает Гарри, пока он пытается не двигаться, что довольно проблематично сделать, когда ты повис в воздухе, когда ты присунул своего дружка заведенной до предела девушке, и когда выплеск ее магии начал поднимать в комнате все остальное — ручки, стаканы, блокнотные листы, даже трубку проводного телефона, стилизованного под устройства прошлого века.
Взлетая на проводе, трубка задевает лодыжку Гермионы.
Здравствуйте, вам звонили из полиции нравов.
Просили передать, что нет никакой логики в том, чтобы вот так спонтанно поддаваться влечению. Даже если кажется, что все в этой жизни прошло мимо.
— Почему ты до сих пор… — глаза Гарри неотрывно следят за ней.
— Потому что у меня нет парня с лицензией для прикрытия, или какое там о нас мнение в обществе? — огрызается Гермиона. — Я справляюсь сама. Не прячусь за чужими спинами.
— Эй… — Гарри спрашивает тихо: — Кто ты такая?
Тягучим шепотом, в котором и удивление, и неожиданная мягкость.
«Кто-ты-такая?»
— Я — все, за кого ты выступал, ясно? Вспоминай об этом. В следующий раз, как начнет казаться, что тебе все равно, — и Гермиона улыбается сама, а потом приподнимается и медленно — сквозь болезненные ощущения — опускается снова, на этот раз глубже. Напрягается, сжимая член внутри себя, и глаза Гарри темнеют.
Он стонет и подается навстречу несмело, словно боясь навредить. Блаженное забытье дофаминового кайфа разрушительно — подсев на него однажды, сложно забыть и перестать искать его снова. Память тела въедчива, а сейчас кажется, будто руки Гермионы никогда не забудут напряженных, мокрых от пота плеч, за которые она крепко держалась. Взъерошенных черных волос, в которых путалась пальцами.
Горячих сухих губ, оставивших поцелуи в ложбинке между грудей и на чувствительных до боли сосках.
— Гарри! — вскрикивает Гермиона, когда оказывается прижатой спиной к потолку. Ощущение пространства смещается, когда Гарри нащупывает ее ладони и крепко сжимает, когда начинает двигаться ритмичнее и резче. Гравитация идет нахрен, реальность становится воспринимать все сложнее в пьянящем мареве наслаждения, и все, что Гермиона чувствует, — его внутри себя, так глубоко, что хочется кричать во весь голос, только хрип застревает в глотке.
Они настоящие, оба. Пропадающие в ставших в новизну ощущениях — потолка под лопатками и ягодицами, тесного контакта мокрых от пота тел.
— Это… — Гермиона едва дышит, когда Гарри целует ее, когда они сталкиваются лбами и зубами, когда он держит ее за ягодицы, разводит ее ноги шире и двигается резче и глубже. Еще ближе, пока не останется разницы между тем, что принадлежит каждому по отдельности. Пока не останутся только они и больше ничего. Тяготение, взявшееся удерживать их вместе, в то время как гравитация отказалась тянуть к земле. — Это…
Гарри усмехается, но в его взгляде вся серьезность мира.
— Знаю, — говорит он. — Это дофамин.
— Нет, — Гермиона обнимает его за шею, дыша беспокойно и быстро и чувствуя, что вот-вот, и она взорвется. Когда она закрывает глаза, на обратной стороне век горит весь спектр цветов. — Это — охренеть просто!
Гермиона упирается затылком в потолок, сцепляя зубы. Она чувствует, как секреция течет по внутренней стороне бедра, как каплями срывается куда-то вниз — на тот самый пол, который давно перестал казаться таковым. Гарри почти не дышит, его руки не знают, на чем остановиться: пальцы то путаются в лобковых волосах, то поднимаются к высоко вздымающейся груди Гермионы, чтобы смять и потянуть за соски. Подушечка большого пальца обводит натертую частыми щипками ареолу, губы опускаются легонько прихватить, а язык оглаживает горошину круговым движением.
— Почему? — Гермиона чувствует его руки, приподнимающие ее за ягодицы, большие пальцы, с нажимом оглаживающие внутреннюю сторону бедер.
— Ты и без этого хороша, — Гарри подается навстречу, проезжаясь головкой по ее клитору, и перед глазами Гермионы проскакивает сноп ярких искр. Все мысли концентрируются и бьются там. — Но можешь продолжать умничать, если тебе так нравится.
— О, заткни…
Гермиона вскрикивает, слишком сильно дергая головой и проезжаясь спиной по краю люстры. Гарри входит в нее так резко и грубо, что чуть не сбивает с трудом поддерживаемое равновесие.
— Да ну нахрен!
Гермиона понимает, что замечание относится к обнаруженной девственности. И чувствует: стенки ее влагалища сжимают Гарри так сильно, что ему недостает сил ни язвить, ни отшучиваться, ни даже строить из себя человека, которому все глубоко безразлично. Для которого секс с девушкой без лицензии ничего не значит. Прихоть. Блажь. Физическая необходимость.
Сама Гермиона прогибается в спине, сжимая челюсть и сглатывая накопившуюся слюну. Чувство наполненности дразнит, заставляет темные круги плясать перед глазами.
— Почему? — задыхается он, силясь не кончить. Вопрос отвлекает Гарри, пока он пытается не двигаться, что довольно проблематично сделать, когда ты повис в воздухе, когда ты присунул своего дружка заведенной до предела девушке, и когда выплеск ее магии начал поднимать в комнате все остальное — ручки, стаканы, блокнотные листы, даже трубку проводного телефона, стилизованного под устройства прошлого века.
Взлетая на проводе, трубка задевает лодыжку Гермионы.
Здравствуйте, вам звонили из полиции нравов.
Просили передать, что нет никакой логики в том, чтобы вот так спонтанно поддаваться влечению. Даже если кажется, что все в этой жизни прошло мимо.
— Почему ты до сих пор… — глаза Гарри неотрывно следят за ней.
— Потому что у меня нет парня с лицензией для прикрытия, или какое там о нас мнение в обществе? — огрызается Гермиона. — Я справляюсь сама. Не прячусь за чужими спинами.
— Эй… — Гарри спрашивает тихо: — Кто ты такая?
Тягучим шепотом, в котором и удивление, и неожиданная мягкость.
«Кто-ты-такая?»
— Я — все, за кого ты выступал, ясно? Вспоминай об этом. В следующий раз, как начнет казаться, что тебе все равно, — и Гермиона улыбается сама, а потом приподнимается и медленно — сквозь болезненные ощущения — опускается снова, на этот раз глубже. Напрягается, сжимая член внутри себя, и глаза Гарри темнеют.
Он стонет и подается навстречу несмело, словно боясь навредить. Блаженное забытье дофаминового кайфа разрушительно — подсев на него однажды, сложно забыть и перестать искать его снова. Память тела въедчива, а сейчас кажется, будто руки Гермионы никогда не забудут напряженных, мокрых от пота плеч, за которые она крепко держалась. Взъерошенных черных волос, в которых путалась пальцами.
Горячих сухих губ, оставивших поцелуи в ложбинке между грудей и на чувствительных до боли сосках.
— Гарри! — вскрикивает Гермиона, когда оказывается прижатой спиной к потолку. Ощущение пространства смещается, когда Гарри нащупывает ее ладони и крепко сжимает, когда начинает двигаться ритмичнее и резче. Гравитация идет нахрен, реальность становится воспринимать все сложнее в пьянящем мареве наслаждения, и все, что Гермиона чувствует, — его внутри себя, так глубоко, что хочется кричать во весь голос, только хрип застревает в глотке.
Они настоящие, оба. Пропадающие в ставших в новизну ощущениях — потолка под лопатками и ягодицами, тесного контакта мокрых от пота тел.
— Это… — Гермиона едва дышит, когда Гарри целует ее, когда они сталкиваются лбами и зубами, когда он держит ее за ягодицы, разводит ее ноги шире и двигается резче и глубже. Еще ближе, пока не останется разницы между тем, что принадлежит каждому по отдельности. Пока не останутся только они и больше ничего. Тяготение, взявшееся удерживать их вместе, в то время как гравитация отказалась тянуть к земле. — Это…
Гарри усмехается, но в его взгляде вся серьезность мира.
— Знаю, — говорит он. — Это дофамин.
— Нет, — Гермиона обнимает его за шею, дыша беспокойно и быстро и чувствуя, что вот-вот, и она взорвется. Когда она закрывает глаза, на обратной стороне век горит весь спектр цветов. — Это — охренеть просто!
Гермиона упирается затылком в потолок, сцепляя зубы. Она чувствует, как секреция течет по внутренней стороне бедра, как каплями срывается куда-то вниз — на тот самый пол, который давно перестал казаться таковым. Гарри почти не дышит, его руки не знают, на чем остановиться: пальцы то путаются в лобковых волосах, то поднимаются к высоко вздымающейся груди Гермионы, чтобы смять и потянуть за соски. Подушечка большого пальца обводит натертую частыми щипками ареолу, губы опускаются легонько прихватить, а язык оглаживает горошину круговым движением.
Страница 5 из 6
