Поселок Ильича

Что сильнее? Колдовство, закрутившее гормональную систему Татьяны и пробудившее в девушке дикое женское начало, или железная воля отца? Верь прокурор в ворожбу, он достал бы табельный пистолет и в тот же вечер пристрелил бы и Ваську, и его тетку, уничтожил бы все ведьмино семейство до седьмого колена, а для верности бы дотла спалил поселок Ильича. Но будучи человеком послевоенного воспитания, к суевериям и деревенским наговорам отличник службы относился не просто со скепсисом, а с откровенным презрением. Прокурор не верил никому и ничему. Он честно отсиживал необходимые часы на партийных собраниях, но относился к партийной идеологии не более чем к разновидности опиума для народа. Регулярно отправляя преступников за решетку, прокурор видел в них не более чем шахматные фигуры, движимые невидимой рукой истории. Потому, когда реальная государственная политика начала расходиться с декларациями, прокурор, не испытывая никакого когнитивного диссонанса, быстро смекнул, что к чему, и стал, пожалуй, первым по-настоящему коррумпированным силовиком на Алтае. Во избежание недопонимания со стороны нарождающегося слоя бизнесменов, воспитываемых видеосалонными лентами про организованную преступность загнивающего Запада, прокурор обзавелся круглосуточной охраной — хмурыми парнями, прошедшими Афган, которые постоянно следовали за его служебной «Волгой» на«Жигулях» с форсированным движком.

Демонстрировать свою власть и богатство в эпоху карточного дефицита и начавшего раскручиваться инфляционного маховика, прокурор, впрочем, опасался, потому начавшие сами по себе образовываться рядом ценности щедро отдавал единственной дочери.

То, что Татьяна, несмотря на домашние скандалы и упреки, а также на громкие обещания лишить ее родительских денег, ходила, словно околдованная гоп-принцем на оранжевом «Москвиче», не поддавалось никакому рациональному обоснованию, но в мистическую подоплеку происходящих событий никто в окружении девушки поверить не мог.

— Бог ты мой! Что же ты в нем нашла! — восклицала прокурорша, театрально заламывая руки.

— ПТУ, приводы в милицию, недоказанное соучастие в изнасиловании! Да он всю твою жизнь под откос пустит! — кричал прокурор на Татьяну, багровея.

— Оговорили! — хлопала глазами девушка. — Он не такой! Он очень хороший человек.

После домашних скандалов дочка, впрочем, на некоторое время словно одумывалась и начинала относиться к Ваське прохладнее, но у ведьмы Анисьи в деревянном гробике-шкатулке на этот случай лежала вылепленная из глины кукла с волосами, тайно срезанными Васькой с головы Татьяны. Стоило племяннику почувствовать ухудшение отношений к себе, как он бежал к телефону-автомату и, опустив в щель монетоприемника две копейки, набирал номер ильичевского сельпо.

— Тетя Клава! — кричал он. — Передай бабке, что опять!

Толстая продавщица, чертыхалась, вешала на дверь табличку «Учет» и ковыляла к покосившейся избушке Анисьи. Сплюнув и перекрестясь, она входила в расхлябанную калитку и шла по кривой тропинке к скрипящему крыльцу.

Анисья, ведьминым нутром чуя приближение вестницы, распахивала дверь и, сверлила Клавку немигающими зелеными глазами:

— И что сказал?

— Сказал, что опять! — отвечала продавщица и, стараясь, чтобы ее голос не прозвучал излишне грубо, добавляла. — Вы бы хоть голубиную почту, что ли завели! Через полдеревни не набегаешься!

— Бегай-бегай! Зато варикоза не будет. — бормотала Анисья и пряталась в доме.

Здесь она вытаскивала из шкафа украденный у Татьяны платок и ставила на него крошечный гробик с куклой. Посыпав игрушку мукой, ведьма начинала катать по черному столу хлебный мякиш, приговаривая:

— Кровь твою забираю, к себе призываю!

Через час Татьяна уже чувствовала томление, а ее сердце наполняла нежность к Ваське. Девушка не замечала ни вороватых бегающих глаз, ни блестящей во рту фиксы, Васька снова становился для нее желанным принцем, а его оранжевый «Москвич» казался куда милее, чем весь папин автопарк.