Фандом: Гарри Поттер. С того дня, как Ремус находит в себе силы признаться Сириусу в своих чувствах, минует больше месяца. Ни тот, ни другой не возвращаются к этой волнительной, но опасной теме.
56 мин, 29 сек 12520
Мама улыбается.
— Мама?
Но она лишь проводит рукой по его волосам.
— Боже мой, какой же ты стал, Ремус…
— Взрослый?
— Чужой.
— Мама, что ты себе навыдумывала?! — Ремус с удовольствием трется о ее ладонь носом и смеется. — Что это значит?
— Почему ты мне ничего не сказал?
У Ремуса нехорошо холодеет в животе. Шустрые колибри лопаются, оставляя после себя дымок и едва уловимый цветочный запах; паровоз становится черным, как его брючный ремень, и на нем проявляются признаки металлической пряжки.
— Чего не сказал?
Мама кивает головой, поглаживая Ремуса по плечу.
— Вы слишком много видите. Ты и твой отец. Слишком много, чтобы не замечать главное. Все то время, что вы разговаривали вчера в кухне, я стояла возле двери, — мама улыбается и, с извиняющимся видом добавляет:
— Мне нужно было поставить цветы в вазу, вот я и…
Ремус закрывает лицо руками: какой позор!
— Знаешь, — продолжает мама, — с одной стороны, мне стоило бы, наверное, прервать разговор и зайти в кухню, вроде — так было бы честнее с моей стороны. Но тогда, подумай сам, разве тебе хватило бы решимости продолжить разговор с папой? А я так поняла, что тебе стало легче после этой исповеди, так неужели?
— Мама…
— Нет, погоди. Я уже достаточно молчала, дай и мне теперь сказать. Я понимаю, что ты хотел пощадить меня, пожалел мои нервы, но ты не подумал, о том, что я все равно догадалась бы, что это не просто желание бросить учебу из-за твоей болезни? Ты готов солгать мне, лишь бы я пребывала в блаженном неведении? Ты оберегал меня от одной боли, но разве ты не понимаешь, что своим молчанием ты заставил бы меня переживать еще больше? А взяв с отца обещание не говорить мне — ты и его обрек на…
— Мама!
— Нет, Ремус, стой! — она решительно берет его за руки. — Все вместе мы пережили такую чудовищную трагедию, Ремус, неужели ты мог подумать, что твои чувства, твоя… натура, заставят меня стыдится тебя, или, чего доброго, страдать? Я каждый день молюсь и благодарю Бога за то, что он подарил мне тебя и папу, за то, что мне выпал шанс знать большее, за то, что мы так близки и любим друг друга, тогда почему?
— Мама! — Ремус утыкается в ее плечо. — Я слишком сильно люблю тебя, чтобы заставить тебя сомневаться и страдать.
— Вот как? Да. Тут ты точно унаследовал папин характер. Вы никогда до конца не разберетесь в людях, но уже заранее начинаете оберегать их, беря под свое полное покровительство. Вы думаете, что лишь вам одним даровано быть сильными и смелыми, принимать жизненно важные решения. Герои, нечего сказать!
Мама гладит Ремуса по спине. На мгновение ему чудится, что у него на загривке отрастает и становится дыбом шерсть.
— У тебя есть его фотография?
— Перестань, мам…
— А что здесь такого? Я бы хотела его увидеть.
Ремус, безвольно уронив руки на колени, отстраняется от нее.
— Я устал.
— От меня?
— От себя. Я слишком запутался.
— А фотография?
Ремус со вздохом запускает руку в кармашек на крышке чемодана и достает из него снимок: «Вот».
Мама с огромным интересом берет его в руки.
— Боже мой, ну как это здорово, что они двигаются! Ой, а вот ты!
Ремус на фотографии улыбается и приветливо машет.
— Который из них? — мама пальцем указывает на Сириуса. — Этот? А у вас там разрешают носить такие длинные волосы? Да, красивый мальчик. Очень красивый, даже слишком для мальчика, какой-то даже… рафинированный. И улыбается, как принц Чарльз!
Ремус смеется.
— Почему, как принц Чарльз?!
— Ну, знаешь, у них тоже всегда такие улыбки на фотографиях, будто они сначала долго тренировались перед зеркалом. — Мама изображает, как выглядит репетиция улыбок, и Ремус снова смеется.
— Ох, знала бы ты этого принца! Иногда он ведет себя так, будто вырос в семье многодетного сапожника. Хотя, ты права, он из чистокровной магической семьи, это что-то сродни маггловской аристократии…
— Жаль, что вы во втором ряду, посмотреть бы на него в полный рост.
Ремус берет у мамы фотографию и раздвигает пальцем сокурсников: «Посторонитесь, пожалуйста. Вот, в полный рост».
Глаза мамы круглые от удивления:
— Боже мой! Это невероятно! В смысле то, что они тебя слышат и отходят в сторону. Ремус! Ну что за дурацкая у вас одежда! В этих балахонах все какие-то бесформенные! Ужас просто.
— Я не стану просить его раздеваться, — краснея, говорит Ремус.
— О, конечно нет! Но ты представь, каково вашим девочкам!
— Они привыкли, мам, — Ремус снова смеется. Все же видеть реакцию магглов на колдоснимки забавно.
— И он тебя совсем не любит? — вдруг спрашивает мама, вглядываясь в лицо Сириуса на фото. — Он тебе прямо так и сказал?
— Не то, чтобы так и сказал, но я понял это, — улыбка уходит с лица Ремуса. Он аккуратно тянет из рук мамы фотографию и идет с ней к столу.
— А что он вообще сказал? Расскажи мне, — мама устраивается поудобнее на полу возле кровати.
— Это чертовски круто, вот, что он сказал, — со вздохом отвечает Ремус.
— То есть, ему это приятно?
— Думаю, что он считает, что это чертовски круто.
— Мама?
Но она лишь проводит рукой по его волосам.
— Боже мой, какой же ты стал, Ремус…
— Взрослый?
— Чужой.
— Мама, что ты себе навыдумывала?! — Ремус с удовольствием трется о ее ладонь носом и смеется. — Что это значит?
— Почему ты мне ничего не сказал?
У Ремуса нехорошо холодеет в животе. Шустрые колибри лопаются, оставляя после себя дымок и едва уловимый цветочный запах; паровоз становится черным, как его брючный ремень, и на нем проявляются признаки металлической пряжки.
— Чего не сказал?
Мама кивает головой, поглаживая Ремуса по плечу.
— Вы слишком много видите. Ты и твой отец. Слишком много, чтобы не замечать главное. Все то время, что вы разговаривали вчера в кухне, я стояла возле двери, — мама улыбается и, с извиняющимся видом добавляет:
— Мне нужно было поставить цветы в вазу, вот я и…
Ремус закрывает лицо руками: какой позор!
— Знаешь, — продолжает мама, — с одной стороны, мне стоило бы, наверное, прервать разговор и зайти в кухню, вроде — так было бы честнее с моей стороны. Но тогда, подумай сам, разве тебе хватило бы решимости продолжить разговор с папой? А я так поняла, что тебе стало легче после этой исповеди, так неужели?
— Мама…
— Нет, погоди. Я уже достаточно молчала, дай и мне теперь сказать. Я понимаю, что ты хотел пощадить меня, пожалел мои нервы, но ты не подумал, о том, что я все равно догадалась бы, что это не просто желание бросить учебу из-за твоей болезни? Ты готов солгать мне, лишь бы я пребывала в блаженном неведении? Ты оберегал меня от одной боли, но разве ты не понимаешь, что своим молчанием ты заставил бы меня переживать еще больше? А взяв с отца обещание не говорить мне — ты и его обрек на…
— Мама!
— Нет, Ремус, стой! — она решительно берет его за руки. — Все вместе мы пережили такую чудовищную трагедию, Ремус, неужели ты мог подумать, что твои чувства, твоя… натура, заставят меня стыдится тебя, или, чего доброго, страдать? Я каждый день молюсь и благодарю Бога за то, что он подарил мне тебя и папу, за то, что мне выпал шанс знать большее, за то, что мы так близки и любим друг друга, тогда почему?
— Мама! — Ремус утыкается в ее плечо. — Я слишком сильно люблю тебя, чтобы заставить тебя сомневаться и страдать.
— Вот как? Да. Тут ты точно унаследовал папин характер. Вы никогда до конца не разберетесь в людях, но уже заранее начинаете оберегать их, беря под свое полное покровительство. Вы думаете, что лишь вам одним даровано быть сильными и смелыми, принимать жизненно важные решения. Герои, нечего сказать!
Мама гладит Ремуса по спине. На мгновение ему чудится, что у него на загривке отрастает и становится дыбом шерсть.
— У тебя есть его фотография?
— Перестань, мам…
— А что здесь такого? Я бы хотела его увидеть.
Ремус, безвольно уронив руки на колени, отстраняется от нее.
— Я устал.
— От меня?
— От себя. Я слишком запутался.
— А фотография?
Ремус со вздохом запускает руку в кармашек на крышке чемодана и достает из него снимок: «Вот».
Мама с огромным интересом берет его в руки.
— Боже мой, ну как это здорово, что они двигаются! Ой, а вот ты!
Ремус на фотографии улыбается и приветливо машет.
— Который из них? — мама пальцем указывает на Сириуса. — Этот? А у вас там разрешают носить такие длинные волосы? Да, красивый мальчик. Очень красивый, даже слишком для мальчика, какой-то даже… рафинированный. И улыбается, как принц Чарльз!
Ремус смеется.
— Почему, как принц Чарльз?!
— Ну, знаешь, у них тоже всегда такие улыбки на фотографиях, будто они сначала долго тренировались перед зеркалом. — Мама изображает, как выглядит репетиция улыбок, и Ремус снова смеется.
— Ох, знала бы ты этого принца! Иногда он ведет себя так, будто вырос в семье многодетного сапожника. Хотя, ты права, он из чистокровной магической семьи, это что-то сродни маггловской аристократии…
— Жаль, что вы во втором ряду, посмотреть бы на него в полный рост.
Ремус берет у мамы фотографию и раздвигает пальцем сокурсников: «Посторонитесь, пожалуйста. Вот, в полный рост».
Глаза мамы круглые от удивления:
— Боже мой! Это невероятно! В смысле то, что они тебя слышат и отходят в сторону. Ремус! Ну что за дурацкая у вас одежда! В этих балахонах все какие-то бесформенные! Ужас просто.
— Я не стану просить его раздеваться, — краснея, говорит Ремус.
— О, конечно нет! Но ты представь, каково вашим девочкам!
— Они привыкли, мам, — Ремус снова смеется. Все же видеть реакцию магглов на колдоснимки забавно.
— И он тебя совсем не любит? — вдруг спрашивает мама, вглядываясь в лицо Сириуса на фото. — Он тебе прямо так и сказал?
— Не то, чтобы так и сказал, но я понял это, — улыбка уходит с лица Ремуса. Он аккуратно тянет из рук мамы фотографию и идет с ней к столу.
— А что он вообще сказал? Расскажи мне, — мама устраивается поудобнее на полу возле кровати.
— Это чертовски круто, вот, что он сказал, — со вздохом отвечает Ремус.
— То есть, ему это приятно?
— Думаю, что он считает, что это чертовски круто.
Страница 11 из 16
