Последние гастроли

— Синьор Сигерсон, — услышал я, — простите, синьор Холмс… Пришли тоже отдать дань уважения?

Я узнал этот немного желчный голос — Мадзини, вторая скрипка, так и оставшийся вторым после моего ухода.

Конечно, это было упущением с моей стороны, что я забыл предупредить Хопкинса о том, что оркестранты знают меня под другим именем. Но мои мысли тогда были заняты совсем другим.

— Синьор Грацци был моим другом, — ответил я, спокойно и твёрдо посмотрев на Мадзини.

Я чуть замедлил шаг, чтобы подождать Уотсона.

Бруно тоже остановился и неожиданно сильно сжал мою ладонь, почти оттолкнув своего второго провожатого — или оттолкнувшись от него. Казалось, он был близок к тому, чтобы выпалить обвинения в лицо своему коллеге, чего, признаться, я не только не хотел, но и не мог допустить.

— Пойдёмте, Бруно, — сказал я, обхватив его за плечи и практически принуждая идти вперед. — Пойдёмте, не будем заставлять Чезаре ждать.

Мадзини фыркнул и пробормотал что-то неразборчивое.

— Вам помочь? — мой преданный Уотсон вынырнул из тумана. В руках он что-то держал. Металлический лязг, запах бренди… Он предложил Бруно сделать глоток — настойчиво, как врач предлагает больному спасительное лекарство. Тот не нашёл сил возражать. Спиртное подкрепило его, и мы уже уверенно зашагали вслед за процессией.

Конечно, Чезаре и Бруно никто из оркестрантов не осуждал за их отношения. Было бы странно, если бы в своём оркестре Грацци стал бы терпеть слишком ярых поборников общественной морали. Да и любые свои связи он никогда не афишировал. Даже если кто-то что-то знал, то всё это было скорее догадками, чем твёрдой уверенностью. Сейчас, как пена во время шторма, всплыло столкновение интересов. Вот Мадзини, например… Вполне понятно, что он вздумал выказать своё сочувствие — Санторо, становясь дирижёром, автоматически освобождал место первой скрипки. Но сейчас мне было всё равно, что станет с оркестром. Санторо меня по-настоящему пугал. В его поведении не было ничего истерического и показного (конечно, надо сделать скидку на то, что он был человеком другого темперамента и традиций) — он был просто совершенно убит горем. И я подумал: не стоит ли отвезти Бруно после похорон к нам?

Неловко было обсуждать это с Уотсоном сейчас, стоя над разверстой могилой. Но я был уверен, что он не станет возражать. Думаю, он сам, намётанным докторским глазом заметил, каких усилий стоит Санторо держаться, и наверняка готов был предложить тот же выход.

Церемония была недолгой — несмотря на искреннюю и ещё более глубокую показную скорбь, всем не терпелось убраться из душащего тумана. Когда священник произнёс последние слова прощания и могильщик принялся за дело, я, все так же придерживая Бруно за плечи, вполголоса сказал ему, что мы едем на Бейкер-стрит. Уотсон слышал меня и горячо поддержал, развеяв сомнения Бруно своим уверенным тоном. Пока я вёл нашего подопечного к воротам кладбища, мой друг поспешил вперед, чтобы поймать экипаж.

Мы ехали домой, я поглядывал на уже совершенно ничего не осознающего Санторо, и думал, что нам необходимо привести его в божеский вид, иначе все его усилия по поводу следующего концерта пойдут прахом, и он же сам себя будет всячески казнить. И ещё я думал над тем, почему меня приводит в такое паническое состояние зрелище его горя, пока я не перевёл взгляд на Уотсона и всё понял. Кому-то, возможно, покажется странным, что мы оба с ним боялись одного и того же, хотя в случае с моим другом, не так давно похоронившим жену, это было вполне ожидаемо. На самом деле, мы боялись совсем другого, и смерть, в нашем случае, была лишь заменой слову «обстоятельства».

Уотсон ещё раз или два давал Бруно глоток из своей безотказной и, кажется, бездонной фляжки — во всяком случае, я никогда не видел, чтобы он наполнял её, но при этом в ней всегда находилось средство согреться и прийти в себя. У нашего крыльца я помог скрипачу выбраться, пока доктор расплачивался с извозчиком и отпирал дверь.

— Ведите его в спальню, Холмс, — голос Уотсона был необычно серьезен. — Уложите его, я принесу микстуру. Все, что нужно сейчас бедолаге, это сон. Крепкий сон. Утром, возможно, понадобится что-либо ещё.

Я сомневался, что Санторо проспит до утра, даже с успокоительным. Подумав, я отвёл его в спальню Уотсона. Моя-то была рядом с гостиной, а к нам мог заглянуть тот же Хопкинс.

Вняв вялым протестам Бруно, я уложил его поверх покрывала и укрыл пледом. Уотсон, будучи более решительным, заставил его выпить лекарство и деликатно вышел.

— Постарайтесь заснуть, — сказал я, придвинув стул к кровати.

— Я же не могу до вечера, — пробормотал он. — Сегодня концерт.

— Сегодня?!

Хотя кто же знал-то? Справившись о времени, я посмотрел на часы.

— Ничего, всё у вас получится, — я похлопал молодого человека по плечу. — Мы вас разбудим (позаботимся, накормим — это я опустил) и проводим в отель и до Альберт-холла.

Санторо быстро уснул, и я спустился вниз, сообщив Уотсону о концерте.