Последние гастроли

— Я дал ему немного — после бренди-то, — пожал плечами он. — Проснётся часа через два, максимум два с половиной. Нужно будет проследить, чтобы он поел. Он справится. Синьор Санторо — достаточно ответственный человек.

Уотсон говорил уверенно, но как-то суховато. Я наконец-то обратил на это внимание, но причины всё ещё не понимал. Он тревожился за Бруно? Злился на убийцу? Был раздражен тем, что расследование идет слишком медленно? Всё это — или что-то ещё? Он не давал ни малейшего намека, поведением своим показывал, что всё в порядке, и надо было знать его так долго, как я знал, чтобы понять, — никакого порядка и близко не осталось.

— Ответственный, — кивнул я, — только сейчас через силу.

Я решительно придвинул вплотную к креслу стул и сел.

— Что не так? — спросил я тихо, обняв Уотсона за плечи и прижимаясь лбом к его виску.

Он позволил мне это, даже прикрыл глаза, как обычно, но вскоре решительно поднялся.

— Попрошу миссис Хадсон приготовить что-нибудь для нашего гостя, — пояснил он с прежней холодностью. И добавил, не глядя на меня: — Все в полном порядке, Холмс, если не считать нераскрытого убийства. Всё в чертовски полном порядке, просто лучше не бывает.

— И раньше случались… паузы.

Это было неправильно. К чёрту, не в расследовании было дело. Не в нём. Хотя не всегда дела шли как по маслу. Порой несколько дней проходило в ожидании — уж кому знать, как не Уотсону.

Неправильно было ещё кое-что. Не скажу, что я специалист по отношениям между людьми, но когда чувствуешь такую панику, какую сейчас чувствовал я, поневоле начинаешь думать, что с тобой не всё благополучно.

Переговоры с миссис Хадсон продолжались дольше, чем я предполагал. Или же, внезапно пришло мне в голову, Уотсон просто не торопился их завершать. Вернувшись, он лишь сообщил мне, что наша хозяйка позаботится о том, чтобы, проснувшись, наш гость получил всё, что необходимо для восстановления сил. После чего снова покопался в своем саквояже, сгреб его целиком и отправился в спальню, по его словам, понаблюдать за Бруно.

Я пересел в кресло. Оно было всё ещё тёплым.

Иногда я приходил в ужас, когда думал о том, сколько ошибок наделал за последние три года. И меня охватывал не меньший страх при мысли, что я считаю некоторые вещи ошибками. Всё ещё считаю их таковыми. Например то, что я совершенно изменил одному своему твёрдому правилу и целиком доверился Уотсону.

«Вы должны хорошо понимать, что ни алкоголик, ни наркоман, пережив абстиненцию, никогда не излечивается. Он только воздерживается», — вспомнились мне слова Фрейда.

Этот разговор случился с глазу на глаз, накануне нашего отъезда из Вены.

В сущности, я сорвался на другом, и мой «запой» длился уже не один год. Нельзя так срастаться с человеком. Нельзя давать ему понять, что ты не можешь без него жить.

Понимает ли Уотсон, насколько слабое и никчёмное существо он, возможно, всё ещё любит? Понимает ли он, что Чезаре был попыткой… не знаю, чего больше. Хотя бы доказать самому себе, что я могу хотя бы привязаться к кому-то ещё. Гротескное зрелище было, на самом деле. Гротескное и жалкое.

И, боже, сделай так, чтобы он ничего этого не знал.

Джон Уотсон

Я сидел в кресле, тупо глядя в стену перед собой, слушая и не слыша дыхание спящего скрипача. Я понимал, что вёл себя, как капризный ребенок, которому отказали в добавке лакомства, и ничего не мог с собой поделать. Я мог точно назвать момент, в который сорвался, — на кладбище, когда Холмс уверенно сказал мне, что Бруно нужно отвезти к нам домой. Я мог даже сказать, о чём подумал в тот момент, — о том, что Бруно заменил для Чезаре Холмса, а тот проделывает обратную замену — здесь и сейчас. И даже мысль об этом была невыносима. Тем более невыносима, чем невозможней она была, и чем тверже я цеплялся за неё.

Рассудок говорил мне, что решение привезти Санторо к нам было правильным: он мог бы просто наломать дров в том состоянии, в котором был на похоронах. Я видел, как он шарахнулся от — как его? — Мадзини, кажется. Для него любой музыкант в оркестре сейчас был подозреваемым, а он был вынужден заботиться о них, хлопотать об их интересах. И если он в разговоре с кем-то из них допустит неосторожность, то вся конспирация Холмса полетит к чертям.

Спроси Холмс моего мнения, я сам бы рекомендовал ему взять бедолагу Бруно под опеку, он явно нуждался в присмотре друга и врача. Что же мешало мне признать это?

Не знаю, сколько я просидел так, прежде чем услышал тихие звуки скрипки снизу. Судя по всему, Холмс играл не в гостиной, а у себя в спальне. Санторо скрипка разбудить не могла — шум за окном был намного слышнее: стук колёс, крики уличных торговцев. Кажется, Холмс опять играл Баха.

Я осторожно вышел из спальни и спустился вниз. Закрыв за собой дверь гостиной, я слушал стенания скрипки, собираясь с духом — непонятно почему и для чего.

В дверь осторожно постучали. Миссис Хадсон.