Последние гастроли

— Пока ваш больной друг отдыхает, доктор Уотсон, — сказала она, — вам с мистером Холмсом хотя бы чаю выпить, я уже не говорю про пропущенный ланч. Я быстро накрою на стол, мистер Холмс и доиграть не успеет.

Я кивнул, соглашаясь, что нам не мешало бы подкрепиться, и довольный тем, что у меня появился предлог заговорить с Холмсом, позвать его — предлог совершенно невинный, ибо что подозрительного может быть в чайнике, сахарнице, молочнике и тарелочках с лакомствами, приготовленными щедрой и умелой рукой нашей хозяйки?

Дверь в его комнату была закрыта, поэтому манёвры миссис Хадсон остались незамеченными. Точнее, он не пожелал замечать передвижения в гостиной. Посмотрев на уже накрытый стол, я вздохнул, подошёл к двери в спальню Холмса, постучал и заглянул внутрь. Он стоял у окна и играл.

Услышав мой стук, он опустил смычок и обернулся.

— Я набросал для журналиста список вопросов, которые он должен задать. Думаю, что после концерта музыканты будут разговорчивыми и наш неизвестный, возможно, скажет лишнее. В той статье чувствовалось, что человек долго накапливал факты и обиды, прежде чем выплеснуть их все.

Он говорил так спокойно и таким будничным тоном, что я не то что не обрадовался, а, напротив, почувствовал беспокойство. Его ровный тон совершено не вязался с той переворачивавшей душу мелодией, которую он только что играл.

— Это опасно — долго копить в себе эмоции. Любые эмоции, — сказал я, невольно подхватив его спокойный тон, — особенно негативные. Чем дольше копишь, чем дольше подавляешь их, тем сильней отдача, когда они всё же вырвутся.

Господи, шептал я про себя, господи, как я понимаю эту теорию. Как я понимаю, куда и по кому хлестнут мои подавленные чувства, о которых я всё ещё не мог сказать. Я не мог начать разговор о том, чего стыдился.

— Вот именно, — ответил Шерлок всё так же ровно. — А они будут чувствовать себя вечером на коне. По моим сведениям, лишь единицы сдали билеты, но их тут же раскупили. Наша английская публика бывает до ужаса сентиментальна. А уж как мы любим благотворительность.

Он посмотрел в дверной проём за моей спиной.

— Вижу, что миссис Хадсон накрыла на стол. Это кстати — я успел проголодаться.

Я мысленно выдохнул. Если только на один краткий миг можно было предположить самое невероятное, но от этого не менее страшное, то желание Холмса поесть перечеркнуло все подозрения.

Мы сели за стол. Я наполнил чашки, придвинул Холмсу его любимые сконы. Со стороны все выглядело как обычное чаепитие. Вот только оба мы были слишком спокойны.

Он охотно выпил чаю и отдал дань кулинарным талантам миссис Хадсон. В другое время я бы порадовался, а сейчас мы с Холмсом поменялись местами: он ел, а я вяло жевал всё тот же сэндвич. А меж тем время уходило — скоро и Санторо проснётся, а там начнутся хлопоты с ним. Хотя, возможно, он будет в состоянии добраться до отеля сам, если придёт в себя немного. Нехорошо, конечно, так думать. Я так и не смог справиться с несчастным сэндвичем. Он сиротливо лежал на моей тарелке, когда миссис Хадсон пришла убрать со стола. Сам я крутил в пальцах чайную ложечку и размышлял о том, что сейчас мне надо добровольно вызваться проводить Бруно в отель, пока Холмс не сделал этого.

Когда мы остались одни, он взглянул на часы на каминной полке. Я не успел открыть рот, чтобы предложить ему свой вариант с Санторо. Холмс подошёл ко мне, опустился на колени перед моим стулом и обнял меня за талию.

— Когда я говорил, что ваше молчание делает вас идеальным компаньоном, я не имел в виду такие ситуации, — сказал он, прислонившись к моей груди.

Я не выдержал. Я обхватил его за плечи, прижал его голову к груди, зарылся лицом в его волосы.

— Я так боюсь, — пожаловался я, — так боюсь… — «потерять вас, друг мой» так и осталось несказанным.

— Был момент, когда мне казалось, что моя привязанность к Чезаре переросла в нечто большее, — промолвил Холмс тихо. — И я сказал ему однажды, что боюсь влюбиться в него. Он рассмеялся и ответил: «Хочешь, я тебе докажу, что ты ошибаешься? Тебе пришло из Лондона письмо». Что тогда со мной было! Вы мне как раз долго не писали — я ведь не знал, что миссис Уотсон уже больна. К счастью, Чезаре не солгал о письме, а то бы я рехнулся. «Вот тебе и ответ, — сказал он тогда. — Если только твой доктор тебя позовёт, ты бросишь всё и кинешься к нему».

— Я тоже, — прошептал я, — боже, дорогой, я тоже. Даже если мне только покажется, что вы зовёте.

Он поднял голову, обхватил моё лицо ладонями и стал жадно целовать.

— Никогда не молчите, — говорил он между поцелуями. — Лучше скажите прямо, что ревнуете — у меня будет, что сказать в ответ. Я не могу вынести, когда вы молчите: мне кажется, что вы разлюбили меня.

— Я не могу, — простонал я, — не могу признаться вам в этом, в своей ревности. Мне стыдно, поймите. Мне себе-то стыдно в этом признаться.

Что-то неуловимо лукавое промелькнуло в глазах Холмса. Уж не вспомнил ли он нашего венского мозгоправа?

Он поднялся, взял меня за руку и отвёл к дивану.