Последние гастроли

— Обычно, когда ревнуют, то чего-то боятся или в чём-то не уверены, — сказал он, усаживаясь рядом и обнимая меня. Забавно, но мы сейчас поменялись местами. Обычно вот так я обнимал его, позволяя прислониться спиной к своей груди.

— Как можно бояться потерять человека, которого от себя вы сможете отогнать разве что силой и который не может без вас жить?

— Я не знаю, Холмс, — вырвалось у меня признание. — Это не что-то реальное, что-то понятное. Это как ночной кошмар. Он просто нахлынул, едва ты закрыл глаза, и ты беспомощен, беспомощен и беззащитен. Я боюсь, боюсь, как не боялся никогда. — Я выпрямился, погладил его по голове, поцеловал в висок. — Еще ни разу в своей жизни я не боялся так. В моей жизни просто не было никого, без кого я не хотел бы жить.

Он только успел обнять меня, когда на лестнице раздались шаги.

Холмс быстро отсел в кресло.

Санторо вошёл в гостиную и застыл на пороге, глядя на нас обоих, как человек, который не совсем понимает, где он и что тут делает.

— С пробуждением, синьор Санторо, — опомнился я первым. — Как вы себя чувствуете? Присядьте, вам нужно поесть.

— Грациэ, дотторе, — всё ещё немного растерянно ответил он, опустившись на диван, футах в двух от меня.

Он виновато посмотрел на нас обоих, а я по многолетней врачебной привычке взял его за запястье и пощупал пульс.

— Да вы молодцом, — сказал я.

Он всё ещё сонно моргал, глядя на нас по очереди.

— Предупрежу миссис Хадсон, что пациент очнулся, — неловко пошутил я, выпустив его руку.

— Я сам, — опередил меня Холмс. Он поднялся и направился к двери.

— Простите, что я невольно вторгся в вашу жизнь, дотторе, — произнёс Бруно, когда Холмс вышел. — Я вижу, как вам всё это неприятно. Но вы и мистер Холмс — единственные люди, кому я сейчас могу доверять.

— Ничего, — сказал я, не кривя душой. — Правда, синьор Санторо, мы рады помочь.

— Вы хорошие люди, — сказал он горячо. — Вы хороший человек, дотторе. — Он сжал мою руку и, повинуясь какому-то импульсу, поцеловал ее.

Именно в это мгновение вернулся Холмс.

Кашлянув, я настойчиво отнял руку и поймал ироничный взгляд моего друга.

— Вы родом не с Сицилии часом? — спросил он у Санторо. — Несомненно, чтобы сойти за крёстного отца, Уотсону сбривать усы не обязательно, а вот чтобы сойти за падре…

— Я из Венеции, — ответил скрипач, краснея.

Взгляд Холмса, направленный на меня, словно говорил: «Ну, и что мне делать? Объявлять вендетту?»

Миссис Хадсон появилась, как обычно, вовремя, внеся поднос с импровизированным обедом для нашего гостя.

Санторо достаточно постился за эти дни и достаточно измучился, чтобы проголодаться. Он был молод, здоров, и я не сомневался, что в конце концов организм потребует своё — и получит. Санторо сперва отказывался от еды, но стоило мне настоять, он весьма резво очистил тарелки. Я смущенно улыбнулся Холмсу, пока скрипач был занят едой. После того, что я устроил своему дорогому другу в этот печальный день, я казался себе ещё большим глупцом.

— Вы будете сегодня на концерте? — спросил вдруг Санторо, переведя взгляд с Холмса на меня.

— Но мы не брали билеты на сегодняшний. Мы же были на предыдущем, — ответил я.

— О, прошу вас! — с итальянской горячностью взмолился скрипач. — Неужели же я вам места не найду?

Холмс молча посмотрел на меня. Я вздохнул.

— Если вы считаете, что так вам будет легче… — начал я.

— Спасибо! — воскликнул Санторо, приняв мои слова за согласие.

Деваться было некуда.

После трапезы наш гость почувствовал себя настолько лучше, что отказался (к моей грешной радости) от сопровождающих. Он ещё долго рассыпался в благодарностях, пока мы провожали его до кэба, который ждал у дверей. Миссис Хадсон Санторо тоже не забыл, всячески превознося её радушие и доброту.

После всех треволнений, откровенно говоря, я почувствовал настоятельную потребность прилечь на пару часов.

— Я, наверное, оставлю вас, друг мой, — сказал я. — Кажется, мне самому сейчас потребно лекарство, что было прописано мною же бедняге Бруно. Я бы попытался уснуть.

— И вы оставите меня одного? И не пригласите с собой?

Конечно, жалобный взгляд Холмса был игрой, но игрой очень правдоподобной.

Я так же правдоподобно вздохнул и проворчал:

— Вас невозможно оставить одного, дорогой мой! Потом не выпутаемся оба, — и протянул ему руку. Добавил серьезно: — Куда же я без вас…

Он сжал мои пальцы, придвинулся вплотную и поцеловал меня в щёку.

— Я буду вести себя хорошо, — прошептал он мне на ухо, а я возвёл глаза к потолку: ирония заключалась в том, что эта фраза могла означать что угодно.

Правда, когда мы уже прилегли, и Холмс обнял меня и положил голову мне на плечо, я почувствовал, что он очень устал.

— Мы не проспим? — спросил я.

— До вечера много времени, а мои часы прозвонят в четыре. Час нам на сборы, а потом потихоньку двинемся в тумане.

— Вот и хорошо, — я поцеловал его в лоб. — Отдыхайте.

До Альберт-холла мы добрались без опоздания. В зале не было свободных мест, но нам с Холмсом поставили два кресла в одну из лож нижнего яруса.