Последние гастроли

Мне ещё не приходилось видеть, чтобы оркестр играл без дирижёра. Санторо так и не занял это место. Он подавал оркестрантам знаки кивком и взмахами смычка.

На меня произвело благоприятное впечатление, что музыканты обошлись без пафосных речей перед началом выступления и после него. Оркестр выступил на том же уровне, что и в прошлый раз. После второго отделения многие в зале аплодировали стоя. Санторо поднял оркестрантов и отошёл чуть в сторону, предоставляя публике приветствовать только их. Из-за кулис служители вынесли корзины с цветами и поставили их на сцену возле пустого дирижёрского пюпитра. Я нахмурился, потому что у меня невольно защипало глаза. Бедняга Грацци уже не сможет протестовать против «веников».

На выходе из зала к нам подошли двое. Холмс извинился и отошёл, чтобы сказать мужчинам пару фраз.

— Это фотограф и журналист, — пояснил он, когда мы направились к дверям. — Пройдёмся немного, — прибавил он, глядя на толпу на площади, — поймаем кэб на другой улице.

— Цветочный магазин подождет до завтра? — спросил я.

— Да, — ответил мой друг. — Завтра мне принесут фотографии и записи интервью. После этого мы и займёмся поиском фиалок.

Я тронул Холмса за локоть.

— А вот и кэб. Поедемте, нам всем нужен небольшой — всего лишь до утра — отдых. Настоящий отдых. Возможно, утро развеет туман и откроет нам не только лондонские улицы, но и лицо убийцы.

Глава 6

21июля.

Джон Уотсон

Нельзя сказать, что утро задалось. К завтраку Холмсу доставили объёмистый конверт со снимками и записями интервью. Сговорились все в оркестре, что ли? Или Санторо, не будучи в курсе всех планов Холмса, дал музыкантам чёткие указания, о чём можно говорить для поддержания реноме оркестра, а о чём не стоит упоминать. Но картина получилась такая благостная и приторная, что сводило челюсти. Оркестру хорошо, читатели, слов нет, будут довольны, но вот моему другу все эти восторженные излияния по поводу покойного дирижёра помочь не могли.

— Впору поискать, кто звонче поёт дифирамбы в адрес синьора Грацци, — заметил я. — Как сравнить только — по сладости, придыханию или количеству эпитетов?

— А! — желчно протянул Холмс и махнул рукой. — Собирайтесь, Уотсон! Поедем за фиалками!

Следующие полтора часа мы потратили на прочёсывание близлежащих к отелю улиц. В том магазине, на который Холмс подумал в первую очередь, нас ждала неудача: семнадцатого фиалки раскупили уже днём, а восемнадцатого завезли только после полудня.

Когда мы вышли на улицу, Холмс в досаде хлопнул себя по лбу:

— Почему я вообще решил, что он обращался именно в магазин? Уотсон, я самый настоящий кретин! Он просто взял первые попавшиеся цветы! Обратимся к профессионалам.

— К кому? — не понял я.

— К местному констеблю. Ему, конечно, положено гонять уличных торговок с этой площади, но обычно бывают исключения из правил, — тут Холмс сделал выразительный жест щепотью, — которые отличаются постоянством.

Мы направились на поиски констебля, патрулирующего свой участок.

— Не всегда жалование бобби устраивает этих самых бобби. Чаще всего как раз не устраивает.

Представитель закона вскоре нашёлся, и было большой удачей, что констебль знал Холмса в лицо.

— Как поживаете, Фелпс? — приветливо улыбнулся мой друг.

— Спасибо, сэр! На жизнь не жалуюсь!

Я поздоровался с констеблем.

— И вам доброго утра, сэр. Мистер Холмс, вы тут по делу, или как?

— По делу, и вы можете оказать нам с Уотсоном помощь, Фелпс.

— Подсказать или задержать, мистер Холмс? — деловито спросил он.

— Первое. Скажите: вы ведь наверняка знаете всех уличных цветочниц в округе?

— Да уж… Да, сэр!

— Нас интересует вечер семнадцатого и первая половина следующего дня. Кто торговал на площади или совсем уж близко к отелю? А особенно нас интересуют фиалки, Фелпс.

Мужчина задумался.

— Старая Бет, сэр, — вынес он вердикт, — не иначе она. Положено прогонять, — сказал он, неумело изображая смущение, — но куда ж старушку-то прогонишь? У ней и доходов с гулькин нос, а жить ведь надо; не убудет с меня, если и отвернусь. Я ж не ирод какой, у меня тоже мать есть, да и бабка, ейная мать, жива ещё…

— А как у этой замечательной старушки с памятью? — поинтересовался Холмс.

— У Бет глаз-алмаз, сэр! Не извольте волноваться! Да идёмте, я вас до неё доведу. Она сегодня на соседней улице — у отеля уж очень много наших в последнее время, как итальяшка этот приезжий преставился.

Лицо Холмса чуть дёрнулось, но он сдержался.

Фелпс показал нам пожилую женщину издалека и скрылся в переулке. Бет была не так уж и стара, лет шестидесяти, наверное. Но жизнь обошлась с ней сурово, она покрыла морщинами её лицо, испещрила пятнами кожу, не пощадила суставы. Бет стояла с корзинкой фиалок в двух шагах от входа в аптеку, но покупать её быстровянущий товар никто не торопился.

— А не удивить ли нам сегодня миссис Хадсон, мой дорогой? — шепнул мне Холмс. Я взглянул на него — он улыбался озорно, как мальчишка, затеявший проказу.