Последние гастроли

Мысленно прикинув расположение здания, я отметил, что девушка попала под омнибус как раз со стороны проезда на задний двор ресторана. Обычно телеги и фургоны поворачивали направо, во внутренний двор, разгружались, разворачивались во дворе и опять выезжали на улицу.

— Да там людям-то не до того, — честно сказал парень. — За клиентами мы в зале следим, а там больше посматривают, как бы кто не проскочил с фургоном да не схватил бы чего с телеги.

— И всё же мы попытаем удачу, — сказал Холмс.

Наверное, есть высшая справедливость. И хотя мой друг говорил мне потом, что он бы просто пошёл ва-банк, если бы никто не смог предоставить нам нужную информацию, но нам повезло в этот день.

В назначенное время фигуры на шахматной доске были расставлены. В спальне Холмса засел Хопкинс, внизу (пока что надёжно скрытые миссис Хадсон) ждали прибытия гостя два полисмена.

Фовароло приехал в назначенное время, и наша домохозяйка проводила его в гостиную.

Когда он вошёл и окинул взглядом гостиную, его взгляд задержался на каминной полке, где стоял букетик фиалок.

— Проходите, синьор Фовароло, — Холмс подошёл к музыканту с такой нарочито радушной улыбкой, которая могла обмануть кого угодно, только не того, кто хорошо знал, что она значила. — Прошу вас, садитесь.

Фовароло сел в предложенное кресло. Владел он собой, впрочем, великолепно. Он пригладил ладонью волосы на макушке, которые уже не могли скрыть намечающуюся лысину, и вопросительно посмотрел на нас с Холмсом.

— И где же все остальные? — спросил он. — Запаздывают?

«Все остальные» означало Санторо и Поджио, которых Холмс якобы тоже пригласил, чтобы обсудить одно«важное дело», связанное со смертью Грацци.

— Очевидно, какие-то дела, — сказал я, — а может, не могут поймать кэб. Время, знаете ли, не слишком удачное.

— Ну, что же… — он вовремя удержал взгляд, но всё же порыв ещё раз посмотреть на букет был.

— Милый букетик, да? — спросил Холмс. — Вы любите фиалки?

— Не особенно, — ответил Фовароло.

— Возможно-возможно, — кивнул Холмс. — Они же были куплены вами в подарок Грацци, верно? Что же вы пары пенсов для старушки пожалели?

Фовароло немного занервничал, но быстро взял себя в руки.

— Отдал ей всю мелочь, которая была в карманах, — сказал он нагло. — Там оказалось достаточно за пригоршню вянущей травы. Которую к тому же все равно выбросили сразу после получения.

— И вы постеснялись сами попросить официанта доставить подарок вместе с завтраком и газетами, — подытожил Холмс, усмехнувшись.

— Вот именно, — Фовароло, кажется, нащупал для себя спасительную нить, — но барышня в накладе не осталась.

— К ней вы были более чем щедры, — заметил я. Кажется, мне плохо удалось скрыть злую иронию. Фовароло вздрогнул и заметно насторожился. Впрочем, он так же быстро успокоился, видимо, убедив себя, что против него нет ни улик, ни свидетелей.

— Итак, — Холмс не дал итальянцу вставить слово, — вы с помощью горничной отвлекли официанта и подложили на тележку вот эту газету.

Если бы мой друг мог, он бы бросил её Фовароло в лицо, а так — положил на столик статьёй вверх.

— Ах, вот оно что, — способность приспосабливаться и действовать мгновенно была у этого человека просто животная. — Понимаю. Вы пылаете праведным гневом, синьор Холмс. Да, конечно, я не снимаю с себя часть вины за то, что случилось. Но я всего лишь хотел подтолкнуть Чезаре к более решительному шагу. Чтобы он наконец-то передал оркестр Санторо. Разумеется, Бруно пытался всячески смягчить ситуацию, но последние полгода стало просто невозможно работать. Конечно, Чезаре оркестр поднял на значительную высоту, но он же его и похоронил бы.

— Что же, вы и подтолкнули, — сказал я, с трудом сдерживая ярость. — Вы подтолкнули! И даже не скрываете этого, синьор. Вы убили его так же верно, как если бы сами сделали ему роковой укол. Не силен в итальянском уголовном праве, но здесь, в Англии, мы не очень любим, когда людей вынуждают к смертному греху.

Фовароло усмехнулся.

— Вы ведь врач, да? — спросил он. — Посмотрел бы я, что вы сказали б через год, когда он трясся бы, как древний старикашка. А потом ещё через год. Этот его протеже, Санторо, он ведь не выдержал очередной истерики Чезаре и оставил его одного в номере. Уже не выдержал. А по прошествии времени?

Фовароло достал из кармана сигареты и закурил. Пальцы у него были какие-то совсем не музыкальные — хотя и длинные, но грубоватой формы. Сигарету он держал нарочито залихватски.

— Вы беспокоитесь о душе Чезаре? Не стоит. Душа его в раю, — он опять усмехнулся и выдохнул струйку дыма. — Когда я зашёл к нему в то утро, он плакал. Не потому, что он прочитал эту заметку. Там не было ничего такого, что он не говорил бы себе сам миллион раз. Чезаре страдал от болезни, но кретином он никогда не был. Он понимал, что оркестр катится под гору. Он плакал, потому что был слишком горд и потому что ему было страшно зависеть от кого-то. Он сидел и рыдал над этими ампулами и над шприцем.