Последние гастроли

— Да какая разница, мистер? Письмо у вас, я к нему отношусь не больше того почтальона, что бросил мне его под дверь. Что бы ни писал в нём убийца, мне это уже не пришить. А вам оно может и сослужит ещё… так, что и лишних свидетелей в суде не понадобится.

— Я подумаю, — произнёс я. — Во всяком случае, это будет зависеть от того, появятся ли новые статьи Вайпера в печати. А то ведь мне не составит труда выяснить всех ваших недоброжелателей поимённо.

— Едва ли Вайпер совсем откажется от работы, сэр, — после долгих колебаний сказал Ворлон. — Но обещаю, что впредь он станет более разборчив в заказчиках.

— Лучше бы ему вообще исчезнуть со сцены, — ответил я. — Ворлон пишет определённо лучше.

— Я знаю, мистер Холмс, — сказал он с неожиданной серьезностью. — Проблема в том, что Вайперу платят гораздо больше. Публике куда интересней выплески яда, чем занудный, хоть и грамотный анализ. И, кроме того, Вайпер может оказаться вам полезным однажды.

— Посмотрим. А сейчас поспешите, Ворлон. Надеюсь, что вы окажетесь проворнее трости доктора.

Он весьма резво выскочил за дверь. Сказывался, видимо, богатый опыт ухода от кредиторов и недовольных читателей.

Практически сразу в комнату ворвался Уотсон. Судя по тому, что уход гостя не сопровождался грохотом, мой доктор побрезговал журналистом…

— Чего он хотел? — спросил мой друг.

Я вкратце пересказал моему другу содержание нашего с Вайпером разговора.

— И это письмо, — спросил Уотсон, — оно точно от Фовароло?

Я снова осмотрел конверт.

— Да, несомненно. И оно действительно не вскрыто. Вы не прочтете мне его, дорогой?

Доктор позаимствовал мой нож, которым я прикалывал письма к каминной полке, и вскрыл конверт. Развернув листок, он начал читать, и его лицо постепенно багровело от гнева:

— «Хотите любопытный факт? До появления в оркестре нынешней первой скрипки, Бруно Санторо, это место занимал два с половиной года некий Густав Сигерсон — непонятно откуда взявшийся скрипач. А поговаривают, что Грацци питал очень и очень большую слабость к своим первым скрипкам. И вот на днях личность этого Сигерсона неожиданно раскрылась. Это ни кто иной, как знаменитый частный сыщик Шерлок Холмс. Какая пикантная история, не находите?» — Скотина, — процедил мой милый Уотсон. Он скомкал листок и швырнул его в камин.

Вытащив записку, я сжёг её в пепельнице.

Должен сознаться, я чувствовал вину перед моим другом. Как будто я наследил грязными ботинками в чистой комнате. Я не опасался Фовароло, я бы не опасался Вайпера, если бы он прочитал письмо — чтобы заткнуть им рты, я бы не побрезговал ничем. Боюсь, я бы решился на что угодно — лишь бы оградить Уотсона от скандала.

Мой друг тяжело опёрся на трость и похромал к креслу. Остановился перед ним, словно раздумывая, присаживаться или нет.

— И паралич его не разобьет, мерзавца, — проворчал он. — Слишком тощий для апоплексии. С каким удовольствием я бы вскрыл его, не дожидаясь казни.

Доктор посмотрел на меня, опустился в кресло, вытянул ногу с облегченным вздохом. Покачал головой.

— К сожалению, это только угрозы, мой дорогой. В запале — и позволь мне инспектор, я бы вздул его хорошенько. Но так, хладнокровно я не смогу. Хотя попытался бы — ради вашего спокойствия. Мне-то бояться нечего. Никогда ещё центром крупного скандала не был отставной военный врач.

Придвинул стул к креслу Уотсона, я сел и приложил ладонь к его больной ноге.

— Раньше я всё удивлял вас, когда якобы читал ваши мысли, мой дорогой, — сказал я, поглаживая больное место, — а сейчас мы с вами думаем об одном и том же одновременно.

Я поцеловал доктора в щёку.

— Очень ломит?

— Я привык, — слабо улыбнулся он. — А теперь мне гораздо легче, — он подмигнул.

Поцеловав Уотсона ещё раз, я прислонился к его плечу, продолжая поглаживать и согревать бедную его ногу. Не знаю уж, насколько это помогало на самом деле. Если бы я мог одним мановением руки избавить его и от боли, и от беспокойств — забирать их себе.

24 июля 1896 года.

Джон Уотсон

На следующее утро нас вновь посетили. На этот раз гость был куда более приятным — инспектор Хопкинс. Правда, выглядел он не слишком весело, и даже его любимые сэндвичи с лососем, кои поспешила приготовить миссис Хадсон, не сразу его приободрили.

— Это все Фовароло, — пояснил он невнятно, дожевывая облюбованный сэндвич, и устав, видимо, ловить наши вопросительные взгляды.

Я похолодел. Бросил поспешный взгляд на Холмса. Что еще выкинул этот мерзавец, когда он уже угомонится и прекратит преследовать своей злобой людей, повинных лишь в том, что преуспели в жизни более его?

Инспектор отхлебнул ещё чаю. Он не поднимал глаз, похоже, готовясь приступить к неприятному разговору.

— Фовароло, — повторил он. — Простите, что сообщаю вам такие известия, джентльмены. Арестованный повесился в своей камере нынче ночью. Утренняя смена обнаружила его уже остывшим.

— Как это случилось? — спросил мой друг, нахмурившись.