Последний день середины лета

— В этом году набор в Академию превысил норму в два раза: дети погибших ауроров, те, кто сражался в битве за Хогвартс, и те, кто вынужден был прятаться или смириться — все они пришли к нам, и я вижу в их глазах отнюдь не желание спокойно делать карьеру, — говорил ему Кингсли, прогуливаясь по заросшему сочной зеленью саду семейства Уизли. — Через три года, когда они выпустятся, Аврорату нужна будет слаженная команда бойцов, а не кучка людей, жаждущих мщения, — он остановился у садовой ограды и положил на неё руки. — И твоя задача и долг, Гарри, научить их и тому, как справиться с тем, что разрывает их изнутри, и как в любой, самой экстремальной ситуации суметь сохранить холодную голову или, по крайней мере, не потерять себя.

Испытывая странное дежавю, Гарри разглядывал гнома, только что высунувшего голову из-под цветущего куста рододендрона, и чувствовал на себе пристальный взгляд Кингсли.

— Я надеюсь, что через три года шрамы от войны начнут затягиваться, — продолжал Шеклболт, — и задачей ауроров снова станет охрана благополучия мирных жителей, а не рейды за головами тех, кто не сложил её в битве. Хватит с нас разрушений. Почти два года террора оставили в душах волшебников много зла, и страна сейчас нуждается в созидании, а не в мести.

Они постояли в молчании, таком же спокойном и тихом, как цветущий сад перед их глазами, а гном, которому удалось добыть земляного червя, с великим удовольствием посасывал его, прислонясь к нижним веткам рододендрона.

… На ставших личным кошмаром многих курсантов занятиях по боевой подготовке гоняли так, что Гарри, буквально едва доползая до своей койки, много раз вспоминал их с Гермионой и Роном прошлогодние скитания по лесам и радовался, что успел отвыкнуть от уютных спален, горячей воды и сытных хогвартских завтраков, потому что хотя еда здесь и была и полезной, и питательной, и даже вкусной, времени на неё по утрам оставалось так мало, что всё, что успевали курсанты — быстро-быстро расправиться со своей порцией и бежать на построение, приводя по дороге форму в надлежащий порядок.

Но кроме этих бытовых неудобств и изматывающих, отзывавшихся болью во всем теле даже при воспоминании о них, тренировок, кроме ставших для Гарри полной неожиданностью занятий по истории магии, так не похожих на скучнейшие лекции Биннса (о да, это неповторимое чувство, когда старина Праудфут рассказывал весёлую историю вроде той, где Арчибальд Алдертон взорвал Литтл-Дроппинг, пытаясь с помощью магии приготовить торт, а затем со знанием мельчайших подробностей, будто бы лично там побывал, описывал разрушения и перечислял жертв с указанием повреждений, которые они получили — мужчин, женщин, детей и даже домашних животных), и сложнейших уроков по магическому праву, сводившемуся, как поначалу казалось Гарри, к лишенному всякой логики и системы бесконечному количеству подчас весьма сомнительных прецедентов, которые следовало просто заучить наизусть, были ещё долгожданные вечера пятниц. Когда впереди его ждало целых два выходных, а занятия иногда заканчивались на два, а то и на все три часа раньше, и когда можно было просто пообщаться на отвлеченные темы, не следя за временем — или посидеть где-нибудь в тишине и подумать.

Или же побеседовать с теми, кого уже не было среди живых, но кто вынужден был коротать ближайшую вечность на холсте в дорогих рамах.

Их было много — руководители Академии, люди, возглавлявшие Аврорат с момента его основания, знаменитые ауроры и даже министры — но Гарри среди них выделял двоих.

Одним их них, как ни странно, был Руфус Скримджер, чей портрет висел в западной анфиладе недалеко от окна. Он, по большей части, молча взирал на курсантов и преподавателей Академии со своего полотна, на котором был изображён не в парадной форме, как это было принято, а в охотничьей мантии на фоне осеннего леса, где смотрелся как-то очень естественно и органично. Для тех из курсантов, для кого Аврорат не был абстрактным понятием, Скримджер был, в первую очередь, не министром, а человеком, успешно возглавлявшим это ведомство более пятнадцати лет, и оставившим о себе на этом посту если и не самую добрую, то весьма достойную память. Поэтому смотрели на него с уважением, а слушали, если он всё же изредка заговаривал с кем-то, с должным вниманием, потому что для всех он был, прежде всего, человеком, отдававшим работе всего себя и погибшим так, как и положено в такой ситуации аурору, и даже под пытками остался верен своему долгу.

А курсант Поттер… курсант Поттер же, глядя на него, не мог не вспоминать окончание их последнего разговора:

— Вы можете носить свой шрам, как корону, Поттер, однако не вам, семнадцатилетнему мальчишке, указывать мне, как я должен выполнять свою работу! Пора бы вам научиться проявлять уважение к людям! — сказал ему тогда Скримджер, и услышал в ответ:

— Пора бы и вам заслужить его!