Фандом: Гарри Поттер. После великих свершений жизнь не останавливается, она продолжает с прежней скоростью течь дальше, но иногда стоит остановиться и подвести итог.
31 мин, 21 сек 506
Курсантов, конечно же, никто не спрашивал, так как всё, что ни делалось — делалось для их блага. К тому же, при всей своей эксцентричности Грозный Глаз был всё же первоклассным оперативником — и, как вскоре удалось выяснить юному поколению, учитывая его огромный инструкторский опыт, весьма неплохим наставником. Как оказалось, он умел и объяснить, и показать всё необходимое так, что его понимали даже самые не гибкие разумом (хотя Моуди, со свойственной ему прямотой, выражался иначе) — и курсанты, со временем адаптировавшись к его весьма своеобразной манере общения, постепенно привыкли вечерами бегать к нему с теми вопросами, которые опасались задавать живым преподавателям.
Гарри же навещал его не только за этим. Собственно, как раз за этим-то он обращался к нему сравнительно редко: годы, проведенные рядом с компанией Дадли и его приятелей, а затем и шесть лет обучения у профессора Снейпа, о котором он до сих пор так и не научился вспоминать без боли и глухого чувства вины, и, конечно же, тёплое общение с хоркруксом в своей голове отучили его стыдиться задавать вопросы кому бы то ни было, и все неясности он прояснял непосредственно на занятиях. К Аластору же он приходил просто поговорить — и очень ценил эти нечастые разговоры, особенно когда Моуди переставал, наконец, ворчать и говорил Гарри, что, по его мнению, из него выйдет толк, а затем они обсуждали планы на его будущее в профессиональной сфере. А иногда они разговаривали о прошлом, и тогда Моуди рассказывал ему об Ордене Феникса и первой войне, о Дамблдоре и его покойных родителях без купюр… он рассказывал обо всех и обо всём.
За исключением Нимфадоры Тонкс.
Он так ни разу и не произнёс её имя — а когда Гарри однажды назвал его сам, портрет ничего ему не ответил, а потом свернул разговор и замолчал очень надолго.
Потому что боль от потери учеников не проходит и после смерти.
Главной в этом доме, кажется, была тишина. Ей не мешали детский плач или смех, и даже радостные восклицания Тедди, казалось, лишь разгоняли её по углам, где она просто пряталась до поры, вновь завладевая домом, когда малыш успокаивался. Гарри нравилось здесь — нравилось чувствовать себя одновременно по-настоящему взрослым, укачивая на руках Тедди, и всё ещё отчасти мальчишкой, беседуя с Андромедой, нравилось дремать в тишине вместе с крестником, нравилось читать ему вслух… Андромеда же могла часами на них смотреть, и Гарри порой невероятно хотелось спросить, о чём она думает, но он, конечно же, так ни разу и не решился.
А она, ловко орудуя спицами, размышляла о том, что её дочь успела подарить ей не только внука, но и этого практически взрослого, но всё равно ещё не до конца простившегося со своим детством юношу, и Андромеде порой казалось, что Нимфадора… Дора — её дочь всегда ненавидела своё глупое, как ей думалось, имя — при выборе крёстного позаботилась не только о своём новорожденном сыне, но и о ней, своей матери. Будто чуяла, что скоро оставит их вдвоём. Накидывая очередную петлю, она думала о том, что ждёт этих воскресных визитов словно глотка свежего воздуха, и не переставала удивляться тому, что совсем ещё молодой человек предпочитает проводить свой выходной в такой странной компании. И что, может быть, этот мир ещё не совсем потерян, если в нём находятся те, кто не позволяет одиночеству переступить порог её дома.
Чаще всего они обедали вместе — и Гарри увлеченно делился с нею тем, что составляло нелегкие будни курсантов, а она задумывалась о том, что должна была бы узнавать в его рассказах рассказы дочери, но, увы, Нимфадора нечасто говорила об Академии, когда навешала родителей. И сейчас, слушая Гарри, Андромеда порой ловила себя на том, что представляет себе на его месте дочь… и тут же запрещала себе думать об этом.
Нет, Гарри не просто нравилось играть с этим невероятным и ещё совсем юным волшебником, чья внешность менялась с той же скоростью, что и его настроение (зато Гарри теперь точно знал, как выглядят его уши) — каждый раз вместе с крестником он открывал для себя что-то новое, включая таинственное перемещение каши в карман и оживавшие иллюстрации в книжках. Сперва Гарри читал ему волшебные сказки, которые нашлись в книгах у Андромеды, обнаружив, что большую часть из них он и сам прежде не знал, затем перешел на маггловские, но со временем сказки кончились, а теоретический материал следовало учить — и однажды, готовясь к очередному зачёту, он начал с выражением и в лицах зачитывать своему маленькому крестнику устав. И, поскольку малыш вовсе не возражал и в нужных местах заливался смехом, Гарри, покончив с уставом, перешел с Тедди к бессистемному и дурацкому волшебному праву, а затем, когда выяснилось, что ТРИТОНы сдавать ему всё же придётся, перечитал с ним все учебники, сделав вывод, что его крестник определённо предпочитает трансфигурацию и великолепно засыпает на зельях.
Гарри же навещал его не только за этим. Собственно, как раз за этим-то он обращался к нему сравнительно редко: годы, проведенные рядом с компанией Дадли и его приятелей, а затем и шесть лет обучения у профессора Снейпа, о котором он до сих пор так и не научился вспоминать без боли и глухого чувства вины, и, конечно же, тёплое общение с хоркруксом в своей голове отучили его стыдиться задавать вопросы кому бы то ни было, и все неясности он прояснял непосредственно на занятиях. К Аластору же он приходил просто поговорить — и очень ценил эти нечастые разговоры, особенно когда Моуди переставал, наконец, ворчать и говорил Гарри, что, по его мнению, из него выйдет толк, а затем они обсуждали планы на его будущее в профессиональной сфере. А иногда они разговаривали о прошлом, и тогда Моуди рассказывал ему об Ордене Феникса и первой войне, о Дамблдоре и его покойных родителях без купюр… он рассказывал обо всех и обо всём.
За исключением Нимфадоры Тонкс.
Он так ни разу и не произнёс её имя — а когда Гарри однажды назвал его сам, портрет ничего ему не ответил, а потом свернул разговор и замолчал очень надолго.
Потому что боль от потери учеников не проходит и после смерти.
Главной в этом доме, кажется, была тишина. Ей не мешали детский плач или смех, и даже радостные восклицания Тедди, казалось, лишь разгоняли её по углам, где она просто пряталась до поры, вновь завладевая домом, когда малыш успокаивался. Гарри нравилось здесь — нравилось чувствовать себя одновременно по-настоящему взрослым, укачивая на руках Тедди, и всё ещё отчасти мальчишкой, беседуя с Андромедой, нравилось дремать в тишине вместе с крестником, нравилось читать ему вслух… Андромеда же могла часами на них смотреть, и Гарри порой невероятно хотелось спросить, о чём она думает, но он, конечно же, так ни разу и не решился.
А она, ловко орудуя спицами, размышляла о том, что её дочь успела подарить ей не только внука, но и этого практически взрослого, но всё равно ещё не до конца простившегося со своим детством юношу, и Андромеде порой казалось, что Нимфадора… Дора — её дочь всегда ненавидела своё глупое, как ей думалось, имя — при выборе крёстного позаботилась не только о своём новорожденном сыне, но и о ней, своей матери. Будто чуяла, что скоро оставит их вдвоём. Накидывая очередную петлю, она думала о том, что ждёт этих воскресных визитов словно глотка свежего воздуха, и не переставала удивляться тому, что совсем ещё молодой человек предпочитает проводить свой выходной в такой странной компании. И что, может быть, этот мир ещё не совсем потерян, если в нём находятся те, кто не позволяет одиночеству переступить порог её дома.
Чаще всего они обедали вместе — и Гарри увлеченно делился с нею тем, что составляло нелегкие будни курсантов, а она задумывалась о том, что должна была бы узнавать в его рассказах рассказы дочери, но, увы, Нимфадора нечасто говорила об Академии, когда навешала родителей. И сейчас, слушая Гарри, Андромеда порой ловила себя на том, что представляет себе на его месте дочь… и тут же запрещала себе думать об этом.
Нет, Гарри не просто нравилось играть с этим невероятным и ещё совсем юным волшебником, чья внешность менялась с той же скоростью, что и его настроение (зато Гарри теперь точно знал, как выглядят его уши) — каждый раз вместе с крестником он открывал для себя что-то новое, включая таинственное перемещение каши в карман и оживавшие иллюстрации в книжках. Сперва Гарри читал ему волшебные сказки, которые нашлись в книгах у Андромеды, обнаружив, что большую часть из них он и сам прежде не знал, затем перешел на маггловские, но со временем сказки кончились, а теоретический материал следовало учить — и однажды, готовясь к очередному зачёту, он начал с выражением и в лицах зачитывать своему маленькому крестнику устав. И, поскольку малыш вовсе не возражал и в нужных местах заливался смехом, Гарри, покончив с уставом, перешел с Тедди к бессистемному и дурацкому волшебному праву, а затем, когда выяснилось, что ТРИТОНы сдавать ему всё же придётся, перечитал с ним все учебники, сделав вывод, что его крестник определённо предпочитает трансфигурацию и великолепно засыпает на зельях.
Страница 5 из 9
