Фандом: Гарри Поттер. После великих свершений жизнь не останавливается, она продолжает с прежней скоростью течь дальше, но иногда стоит остановиться и подвести итог.
31 мин, 21 сек 508
Несмотря на то, что все постарались рассесться как можно комфортнее, с учётом расширенного состава — и Гарри, и Гермиона, и Флёр давно уже стали частью семьи, и свободных стульев за столом, разумеется, не осталось — происходящее всё равно казалось немного неправильным, как будто из общей картины выпал важный фрагмент. И от того, что все старались поддержать привычное рождественское веселье, улыбались и дарили друг другу подарки, это ощущение лишь усиливалось, но ни у кого не хватало ни сил, ни мужества сказать или сделать хоть что-то, что помогло бы им всем просто принять тот факт, что Фреда уже нет и никогда больше с ними не будет.
В отличие от особняка на Гриммо, куда иногда по субботам или в каникулы, особенно летом, при первой возможности сбегали Гарри и Джинни — потому что смерть давно уже покинула его стены, и теперь это был просто старый и требующий ремонта, но всё равно по-своему красивый и, определённо, таинственный и волшебный дом.
Ремонт Гарри затеял летом девяносто восьмого, вскоре после своего дня рождения — когда у него, наконец, появилось хотя бы немного свободного времени. Понимая, что уже первого сентября ночевать он будет совсем в другом месте, и мечтая уже следующее лето провести здесь в нормальных условиях, он постарался устроить всё так, чтобы работы велись и в его отсутствие. Помог ему Билл, посоветовавший волшебника, готового взяться за подобную непростую работу — а где взять побольше рабочих рук, Гарри придумал и сам, наняв нескольких оставшихся без работы, а, в иных случаях, и без хозяев в принципе, эльфов, которых так много оказалось на улицах в то первое послевоенное лето.
Поначалу дело двигалось быстро: обои со стен Гарри сдирал сам, делая это с огромнейшим удовольствием, причём по большей части даже не используя для этого магию, однако, когда начались собственно отделочные работы, работа застопорилась. Ибо все попытки Гарри выбрать для тех же стен цвет, не столь блэковски мрачный, встречали просто шквал ворчания со стороны хранителя семейных традиций в лице Кричера, находившегося после битвы в стойком состоянии просветленья рассудка, и обижать и расстраивать его Гарри совсем не хотелось. Приходилось искать компромисс — а это оказалось совсем не так просто, учитывая специфические вкусы эльфа. Однако головы его сородичей были, наконец, преданы земле, а тяжелые бархатные портьеры, неоднократно пропитанные доксицидом, отравились на помойку.
Особенно яростно бился Кричер за спальню своей любимой хозяйки, Вальбурги Блэк, однако недвусмысленные следы пребывания в ней гиппогрифа его всё же сломили, и он согласился, в конце концов, выбросить всё, что восстановлению не подлежало… иными словами, фактически вообще всё. Целым остался только комод, каким-то чудом вовсе не пострадавший от когтей и клюва — его-то Гарри и подарил Кричеру, рассудив, что, таким образом, разом и старого эльфа обрадует, и поможет ему упорядочить все те вещи, которые тот наверняка натащил в свою каморку.
Единственной комнатой, которой не коснулись никакие переделки, была комната Сириуса. Отправляясь в Академию, Гарри сам запер её, использовав и обычный ключ, и все известные ему заклинания, и строго-настрого запретил Кричеру менять там хоть что-нибудь.
Торжества по случаю первой годовщины победы слились для Гарри в сплошную череду речей разной степени патетичности, которые он различал лишь в силу отведённой ему самому роли, и говорить было значительно утомительнее, чем слушать, так как дремать с задумчивым выражением лица он уже научился, а вот обращаться к тем, кто внимал ему с такой надеждой в глазах, ещё нет.
Ближе к вечеру он с тоской вспоминал полевые учения, во время которых, по крайней мере, не нужно было улыбаться и тщательно выбирать слова. Торжественное построение в Академии, церемония в Хогвартсе, пресс-конференция в Министерстве, наконец, обед на центральной площади Хогсмида, где стояли украшенные маками и шиповником ломившиеся от еды столы, которые показались ему бесконечно длинными…
Вот там-то всё и случилось.
Ближе к концу того, что лишь по какому-то загадочному недоразумению называлось обедом, ибо пища служила здесь, в основном, декорацией и реквизитом, а содержательной частью стали очередные проникнутые торжественностью момента речи, иногда даже вполне искренние, но Гарри это уже было неважно — он просто слушал, кивал, делал соответствующее выражение лица и ждал, когда же он сможет спокойно поесть, а этот фонтан красноречия, наконец, иссякнет.
И, наконец, дождался.
Когда все уже собрались расходиться, под общие аплодисменты и умилительные восклицания к Гарри подошла девочка лет семи, чья нарядная ярко-жёлтая мантия вызвала у него стойкую ассоциацию с новорожденным цыплёнком. Слегка запинаясь от волнения, она лепетала что-то о том, что они все всегда будут помнить, что он для всех сделал, и поэтому…
В отличие от особняка на Гриммо, куда иногда по субботам или в каникулы, особенно летом, при первой возможности сбегали Гарри и Джинни — потому что смерть давно уже покинула его стены, и теперь это был просто старый и требующий ремонта, но всё равно по-своему красивый и, определённо, таинственный и волшебный дом.
Ремонт Гарри затеял летом девяносто восьмого, вскоре после своего дня рождения — когда у него, наконец, появилось хотя бы немного свободного времени. Понимая, что уже первого сентября ночевать он будет совсем в другом месте, и мечтая уже следующее лето провести здесь в нормальных условиях, он постарался устроить всё так, чтобы работы велись и в его отсутствие. Помог ему Билл, посоветовавший волшебника, готового взяться за подобную непростую работу — а где взять побольше рабочих рук, Гарри придумал и сам, наняв нескольких оставшихся без работы, а, в иных случаях, и без хозяев в принципе, эльфов, которых так много оказалось на улицах в то первое послевоенное лето.
Поначалу дело двигалось быстро: обои со стен Гарри сдирал сам, делая это с огромнейшим удовольствием, причём по большей части даже не используя для этого магию, однако, когда начались собственно отделочные работы, работа застопорилась. Ибо все попытки Гарри выбрать для тех же стен цвет, не столь блэковски мрачный, встречали просто шквал ворчания со стороны хранителя семейных традиций в лице Кричера, находившегося после битвы в стойком состоянии просветленья рассудка, и обижать и расстраивать его Гарри совсем не хотелось. Приходилось искать компромисс — а это оказалось совсем не так просто, учитывая специфические вкусы эльфа. Однако головы его сородичей были, наконец, преданы земле, а тяжелые бархатные портьеры, неоднократно пропитанные доксицидом, отравились на помойку.
Особенно яростно бился Кричер за спальню своей любимой хозяйки, Вальбурги Блэк, однако недвусмысленные следы пребывания в ней гиппогрифа его всё же сломили, и он согласился, в конце концов, выбросить всё, что восстановлению не подлежало… иными словами, фактически вообще всё. Целым остался только комод, каким-то чудом вовсе не пострадавший от когтей и клюва — его-то Гарри и подарил Кричеру, рассудив, что, таким образом, разом и старого эльфа обрадует, и поможет ему упорядочить все те вещи, которые тот наверняка натащил в свою каморку.
Единственной комнатой, которой не коснулись никакие переделки, была комната Сириуса. Отправляясь в Академию, Гарри сам запер её, использовав и обычный ключ, и все известные ему заклинания, и строго-настрого запретил Кричеру менять там хоть что-нибудь.
Торжества по случаю первой годовщины победы слились для Гарри в сплошную череду речей разной степени патетичности, которые он различал лишь в силу отведённой ему самому роли, и говорить было значительно утомительнее, чем слушать, так как дремать с задумчивым выражением лица он уже научился, а вот обращаться к тем, кто внимал ему с такой надеждой в глазах, ещё нет.
Ближе к вечеру он с тоской вспоминал полевые учения, во время которых, по крайней мере, не нужно было улыбаться и тщательно выбирать слова. Торжественное построение в Академии, церемония в Хогвартсе, пресс-конференция в Министерстве, наконец, обед на центральной площади Хогсмида, где стояли украшенные маками и шиповником ломившиеся от еды столы, которые показались ему бесконечно длинными…
Вот там-то всё и случилось.
Ближе к концу того, что лишь по какому-то загадочному недоразумению называлось обедом, ибо пища служила здесь, в основном, декорацией и реквизитом, а содержательной частью стали очередные проникнутые торжественностью момента речи, иногда даже вполне искренние, но Гарри это уже было неважно — он просто слушал, кивал, делал соответствующее выражение лица и ждал, когда же он сможет спокойно поесть, а этот фонтан красноречия, наконец, иссякнет.
И, наконец, дождался.
Когда все уже собрались расходиться, под общие аплодисменты и умилительные восклицания к Гарри подошла девочка лет семи, чья нарядная ярко-жёлтая мантия вызвала у него стойкую ассоциацию с новорожденным цыплёнком. Слегка запинаясь от волнения, она лепетала что-то о том, что они все всегда будут помнить, что он для всех сделал, и поэтому…
Страница 7 из 9
