Фандом: Гарри Поттер. Сколько себя помнил, среди студентов я никогда особой популярностью не пользовался. У кого-то были свои совы, другие предпочитали сипух или сычей, или даже парочку затесавшихся в наши ряды филинов, но мне свои послания вверяли настолько редко, что, будь у меня руки, можно было сосчитать эти разы на пальцах.
18 мин, 51 сек 7537
Наполнив емкости и плотно их закупорив, горе-путешественники поплелись обратно. Пожалуй, теперь смело можно их выводить обратно короткой и наиболее безопасной дорогой.
Громко ухнув, я подлетел поближе, оказываясь в поле их зрения, после чего приглашающе ухнул вновь.
— Смотрите, сова!
По возвращению в замок их ждала такая головомойка, что о приключениях, анимагии и экспериментах пришлось на долгое время забыть. Очень долгое.
Как прекрасна майская гроза! Небо, затянутое свинцовыми тучами, взрезают молнии, земля сотрясается от раскатов грома, тяжелые капли смывают маски с этого мира, а воздух упоительно напоен особым запахом дождя и свежести.
Так же истово, как я не любил осенние ливни, я всей душой прикипел к первым майским грозам. Пусть в последующие после них ночи мне снились гулкое эхо в погруженных в полумрак коридорах имения и призрачные тени людей, у которых не видно лиц, и обрывки писем с до боли родным знакомым почерком, отчего путались мысли, а реальность теряла очертания, становясь зыбкой и ненадежной. Пусть. Полеты во время подобных гроз всегда дарили обманчивое ощущение еще большей свободы и смутной надежды.
Подразнив плакучую иву, а после отлетев от нее подальше, я в итоге оказался возле обветшалого на вид домишки, больше похожего на хижину.
Домик как домик. Ничего примечательного. Но когда я уже собирался улетать обратно, до моего слуха донесся жуткий вой — будто там заперли смертельно раненого зверя. К вою вскоре стал примешиваться рев. Не отдавая отчета в собственных действиях, я со скоростью смертельного проклятья подлетел к заколоченным окнам, пытаясь хоть в щелочку, но разглядеть происходящее.
Две человеческие фигуры извивались, будто в агонии. Участки кожи, не покрытые шерстью, слезали и обрывались, открывая зияющие раны, кости выворачивались наружу, меняли размер и форму и снова вправлялись, изменяя силуэт, придавая ему все больше сходства со звериным.
В третьей фигурке я с трудом узнал насмерть перепуганного Питера, который все никак не мог побороть подступавшую истерику. Откуда-то я знал, что именно в этот момент жизненно важно не поддаваться панике и страху, сохраняя спокойствие, но ничем помочь я ему не мог.
Мне оставалось только смотреть.
Вскоре на месте чудовищных химер оказались большой черный пес и довольно крупный олень с ветвистыми рогами. Пошатываясь, они направились к Питеру: олень ткнулся мордой ему в плечо, а пес, обнюхав его ладонь, лизнул пальцы. Будто подбадривали, молчаливо заверяя, что все будет хорошо.
Как это ни странно, Питеру действительно полегчало, изрядная доля напряжения ушла из позы, а к лицу вернулись краски. Правда, почти сразу после его согнуло пополам, и с визгливым писком он проходил через то же мучительное превращение, что и его друзья. Наблюдать за этим было почти физически больно, но вместе с тем я не мог оторвать взгляда.
Вскоре к собаке и оленю присоединилась небольшая юркая крыса.
Не пробыв в своих звериных формах и пяти минут, они начали не менее болезненный процесс обратного превращения. Совершенно голые, до крайности вымотанные и едва держащиеся на ногах, но абсолютно счастливые, все трое, как по команде, рухнули на пол без сознания.
Не успел я как следует разволноваться, как, запыхавшись, в дверном проеме показался еще один молодой человек, которого я частенько видел в компании Сириуса, Питера и Джеймса. Деловито нащупав у каждого из них пульс, он тщательно укутал их в мантии и, взмахнув палочкой, «поднял» все три фигуры вверх. Плавно покачиваясь, они поплыли в воздухе, словно на невидимых носилках.
Взлетев повыше, я оглядел окрестности, но юноша в сопровождении своих бессознательных друзей отправился в сторону замка.
Понапрягав память, я со второй попытки вспомнил, куда выходили окна больничного крыла, и тут же направился туда. Едва я устроился на оконном отливе, как вскоре всех троих доставили в палату, и мадам Помфри тут же захлопотала вокруг них.
Пожалуй, в ее руках моих ребят оставлять можно смело.
Пока они окончательно не пришли в норму, я порой залетал их навестить. Впрочем, сдавалось мне, им и без того скучно не было, учитывая компанию еще троих студентов приблизительно их возраста. Если о таких вещах, как возраст можно судить — настолько искаженной была их внешность: один был частично покрыт перьями и чем-то напоминал сорокопута; у второго остались характерные «маска» и полоски енота, а третий щеголял огромными лисьими ушами.
Разговаривать им было тяжеловато, но какого-то Снейпа с жаждой экспериментов поминали дружно и без восторгов.
Уже следующей осенью я, устроившись на подоконнике, со смешанными чувствами наблюдал за оленем, псом, крысой и волком, резвившимися на залитой лунным светом лужайке. Тут была и гордость за их достижения, и неясная щемящая грусть, и тихая, затаенная боль.
Громко ухнув, я подлетел поближе, оказываясь в поле их зрения, после чего приглашающе ухнул вновь.
— Смотрите, сова!
По возвращению в замок их ждала такая головомойка, что о приключениях, анимагии и экспериментах пришлось на долгое время забыть. Очень долгое.
Как прекрасна майская гроза! Небо, затянутое свинцовыми тучами, взрезают молнии, земля сотрясается от раскатов грома, тяжелые капли смывают маски с этого мира, а воздух упоительно напоен особым запахом дождя и свежести.
Так же истово, как я не любил осенние ливни, я всей душой прикипел к первым майским грозам. Пусть в последующие после них ночи мне снились гулкое эхо в погруженных в полумрак коридорах имения и призрачные тени людей, у которых не видно лиц, и обрывки писем с до боли родным знакомым почерком, отчего путались мысли, а реальность теряла очертания, становясь зыбкой и ненадежной. Пусть. Полеты во время подобных гроз всегда дарили обманчивое ощущение еще большей свободы и смутной надежды.
Подразнив плакучую иву, а после отлетев от нее подальше, я в итоге оказался возле обветшалого на вид домишки, больше похожего на хижину.
Домик как домик. Ничего примечательного. Но когда я уже собирался улетать обратно, до моего слуха донесся жуткий вой — будто там заперли смертельно раненого зверя. К вою вскоре стал примешиваться рев. Не отдавая отчета в собственных действиях, я со скоростью смертельного проклятья подлетел к заколоченным окнам, пытаясь хоть в щелочку, но разглядеть происходящее.
Две человеческие фигуры извивались, будто в агонии. Участки кожи, не покрытые шерстью, слезали и обрывались, открывая зияющие раны, кости выворачивались наружу, меняли размер и форму и снова вправлялись, изменяя силуэт, придавая ему все больше сходства со звериным.
В третьей фигурке я с трудом узнал насмерть перепуганного Питера, который все никак не мог побороть подступавшую истерику. Откуда-то я знал, что именно в этот момент жизненно важно не поддаваться панике и страху, сохраняя спокойствие, но ничем помочь я ему не мог.
Мне оставалось только смотреть.
Вскоре на месте чудовищных химер оказались большой черный пес и довольно крупный олень с ветвистыми рогами. Пошатываясь, они направились к Питеру: олень ткнулся мордой ему в плечо, а пес, обнюхав его ладонь, лизнул пальцы. Будто подбадривали, молчаливо заверяя, что все будет хорошо.
Как это ни странно, Питеру действительно полегчало, изрядная доля напряжения ушла из позы, а к лицу вернулись краски. Правда, почти сразу после его согнуло пополам, и с визгливым писком он проходил через то же мучительное превращение, что и его друзья. Наблюдать за этим было почти физически больно, но вместе с тем я не мог оторвать взгляда.
Вскоре к собаке и оленю присоединилась небольшая юркая крыса.
Не пробыв в своих звериных формах и пяти минут, они начали не менее болезненный процесс обратного превращения. Совершенно голые, до крайности вымотанные и едва держащиеся на ногах, но абсолютно счастливые, все трое, как по команде, рухнули на пол без сознания.
Не успел я как следует разволноваться, как, запыхавшись, в дверном проеме показался еще один молодой человек, которого я частенько видел в компании Сириуса, Питера и Джеймса. Деловито нащупав у каждого из них пульс, он тщательно укутал их в мантии и, взмахнув палочкой, «поднял» все три фигуры вверх. Плавно покачиваясь, они поплыли в воздухе, словно на невидимых носилках.
Взлетев повыше, я оглядел окрестности, но юноша в сопровождении своих бессознательных друзей отправился в сторону замка.
Понапрягав память, я со второй попытки вспомнил, куда выходили окна больничного крыла, и тут же направился туда. Едва я устроился на оконном отливе, как вскоре всех троих доставили в палату, и мадам Помфри тут же захлопотала вокруг них.
Пожалуй, в ее руках моих ребят оставлять можно смело.
Пока они окончательно не пришли в норму, я порой залетал их навестить. Впрочем, сдавалось мне, им и без того скучно не было, учитывая компанию еще троих студентов приблизительно их возраста. Если о таких вещах, как возраст можно судить — настолько искаженной была их внешность: один был частично покрыт перьями и чем-то напоминал сорокопута; у второго остались характерные «маска» и полоски енота, а третий щеголял огромными лисьими ушами.
Разговаривать им было тяжеловато, но какого-то Снейпа с жаждой экспериментов поминали дружно и без восторгов.
Уже следующей осенью я, устроившись на подоконнике, со смешанными чувствами наблюдал за оленем, псом, крысой и волком, резвившимися на залитой лунным светом лужайке. Тут была и гордость за их достижения, и неясная щемящая грусть, и тихая, затаенная боль.
Страница 5 из 6
