Потомок бога

Из воды, на расстоянии приблизительно пятидесяти футов от берега, возникла фигура. Поначалу она была прозрачной, но, приближаясь, с каждым шагом становилась все плотней и плотней. Она все больше и больше становилась похожей на реальное человеческое тело. Мужское тело. Дыхание невольно замерло. К ней из воды, с венцом на голове, прикрытый туникой, выходил… о, нет… Люциус Малфой! Губы тут же пересохли.

«Да здравствует Святой Мунго!» — мелькнуло в голове.

Подойдя к берегу, Посейдон остановился, но из воды так и не вышел — ступни его по-прежнему оставались омываемыми набегавшими волнами. Гермиона, поднявшись с песка, взглянула на него снизу вверх. О, Мерлин! Они были похожи и непохожи одновременно… Те же волосы, глаза, черты лица… то же тело, скользнув взглядом по которому, она невольно вспыхнула от воспоминаний.

— Ну что, похож? — усмехнулся бог.

С усилием глотнув, Гермиона выдохнула:

— Кто на кого? Он на вас или наоборот?

— Он на меня, конечно же! — самодовольно бросил Посейдон. — А ты как думала, дитя?

— Но… почему? — хрипло прозвучал в ответ голос молодой женщины.

Посейдон тихо, почти незаметно, вздохнул. Уставившись на восходящее солнце, он помолчал с минуту, и только потом негромко заговорил.

— Кровь, переданная ребенком, рожденным от любви моей, не может не являть себя в веках… Анджелла ди Сантоцци, возлюбленная, нимфа нежная, которую отец жестокий отправил с берегов Италии в заснеженную родину твою и там отдал в угоду жадным Певереллам. Ее оберегая, я сделал так, чтобы никто не заподозрил, что моя Урсула, сокровище рожденное Анджеллой, не дочь английского волшебника, но — бога дочь! А, повзрослев, она женой Малфоя стала, продолжив этот знатный род! Теперь тебе понятно, дитя, с кем схож он, твой возлюбленный Малфой?

Ошарашенной Гермионе поначалу хотелось поправить греческого бога — Люциус Малфой всяко разно не был ее возлюбленным! Но с губ слетело совсем другое:

— А мы всегда думали, что это — кровь вейл заставляет их быть такими… такими… — она не знала, как продолжить.

Посейдон мрачно усмехнулся.

— Вейл? Далекий правнук мой, дурак, поддался чарам одной из этих злобных гарпий! И что хорошего моим потомкам то дало? Одну лишь злобу и коварство! А более — ничто!

Он замолчал, снова задумавшись о чем-то. Гермиона интуитивно поняла, что сейчас не время задавать вопросы, и тоже молчала, не отвлекая Посейдона от воспоминаний. По правде говоря, она была не только удивлена, но и слегка напугана тем, что услышала.

— Гермиона… — через несколько минут нараспев произнес олимпиец. — И что ж тебе известно об имени твоем, таком прекрасном?

— Оно из Шекспира, это пьеса «Зимняя сказка»: так звали мать принцессы Утраты, — автоматически ответила Гермиона, думая совершенно о другом.

— О нет, дитя! Так дочь Елены с Менелаем звали! Дитя прекраснейшей из женщин! И, право же, совсем недаром наречена была ты так… — в голосе Посейдона снова зазвучали бархатные нотки. — Все неспроста на этом свете.

А потом продолжил:

— Итак! Послушай же меня! Твоя любовь с моим потомком началом новой эры станет. Рождением детей, свободных от влиянья злобных вейл — поскольку кровь, что в тебе течет, способна пересилить всю ту злобу, что застоялась в их крови. Крови Малфоев — а они мои потомки. Потомки от моей любимой, радеть о них в веках я буду…

Поначалу замерев от изумления, к концу этой тирады Гермиона поняла, что в ней закипает бешенство:

— Я — что? То есть — кто?! Знаете, я — не племенная кобыла для семейки Малфой, понятно?! О, Господи! Только этого мне не хватало! Это… это же — просто абсурд!

От злости у нее сводило скулы, когда, уставившись на Посейдона, она увидела легкое недоумение на его лице.

— Кобыла? Почему и нет? Одно из воплощений Посейдона — конь, жеребец, властитель всех кобыл, которые ему желанны!

Сделав глубокий вдох, Гермиона почувствовала, как ее собственная стихийная магия начинает бурлить в теле, пытаясь вырваться наружу. Ей стало страшно. Одно дело — демонстрировать эту силу в кругу знакомых (ну, или не очень!) магов, а совсем другое — на виду у Олимпийского бога, в существование которого она мало верила всего лишь час назад. Изо всех сил она пыталась успокоиться, но тело уже содрогалось в конвульсиях, а на кончиках пальцев плясали крошечные оранжевые искры… Усилием воли заставив себя отвернуться, Гермиона бросила Лакарнум Инфламаре на песок, который, оплавившись, тут же превратился в мутную, но зеркально гладкую лужу. Несколько мгновений она стояла, глубоко дыша, и только потом смогла повернуться к Посейдону для того, чтобы столкнуться с довольным взглядом…

— Сама не знаешь, как же ты прекрасна! — в его голосе звучало неприкрытое восхищение. — Я даже сожалею, что мои Потомки, а не мое Дитя поселится вот в этом чреве.

Посейдон сделал шаг и, приблизившись, положил ладонь на живот Гермионы. От руки его исходило невероятное необъяснимое тепло, и ярость волшебницы почему-то начала утихать. Прошло всего несколько мгновений и, закрыв глаза, она расслабилась, желая только, чтобы эта ладонь не оставляла ее…