Фандом: Гарри Поттер. Не было бы счастья, да несчастья помогли… Первая часть цикла «Спасите наши души».
26 мин, 29 сек 9815
Повинуясь раздраженному: «Репаро!», останки шкафа начали неохотно складываться в нужную конструкцию. Мысль о том, что пользоваться магией, да еще беспалочковой, в зоне нестабильности — верх кретинизма, пришла ко мне слишком поздно. Антресольная полка со свистом пронеслась мимо полувосстановленного шкафа и с размаху врезалась в трубу водопровода. Износившийся от времени металл безропотно треснул от удара жалкой деревяшки, труба сварливо крякнула и разломилась пополам.
Струя ледяной воды припечатала меня к стене, я на миг захлебнулся и не заметил, как в трех шагах от хранилища зашипела и заискрилась горка испорченных реагентов. Когда я смог вывернуться из-под водяного потока, пламя уже вовсю скакало по снова развалившемуся шкафу, пожирало стопки старых пергаментов и уверенно подбиралось к двери кладовки.
О, Мерлин, кладовка!
Оглушительный девчачий визг раздался подтверждением самого худшего: Грейнджер заперта в кладовке стеной огня.
— Дверь закрой, дура! — Ору я изо всех сил, но горло, мое разодранное и наспех залеченное горло издает лишь надрывный хрип.
Вода хлещет по всей лаборатории, а пламя лишь плюется снопами искр — возгорание химических веществ не затушить водой. Мысли замирают в паническом ступоре, а губы сами собой выговаривают:
— Эбублио максима!
Хлесткие водяные струи превращаются в потоки плотной пены, я судорожно пытаюсь вспомнить, было ли в шкафу что-нибудь, с чем она могла бы прореагировать…
— Глациус! — Раздается от двери кладовки отчаянный вопль.
Лаборатория вмиг превратилась в сталактитовую пещеру, огонь погас, словно его выключили.
Я поубиваю всех гриффиндорцев. Начну с Грейнджер. Кто просил ее влезать?!
Моя напитанная водой одежда промерзла и залубенела, мокрые волосы обледенели, влажная кожа покрылась инеем. Все хуйня, но пол лаборатории был по щиколотку залит водой, и теперь мои ноги закованы в ледяные колодки. Судя по растерянной мордочке Грейнджер, она тоже «вмерзла».
— Грейнджер, твою мать! — У меня уже нет сил на нормальную брань.
— А вы не трожьте мою мать! Она ничего вам не сделала!
Еще и огрызается, мерзавка!
— Она сделала вас, и этого достаточно!
— Этого достаточно, чтобы дважды спасти вам жизнь!
— И достаточно, чтоб потом едва меня не убить! Вы непоследовательны, мисс.
Кто видел картину более идиотскую, чем два обындевелых, вмерзших ногами в лед и при этом самозабвенно ругающихся человека? Когда же закончится этот фарс…
— Locum Facere! — Негромко роняю себе под ноги, и в следующий миг я свободен.
— Loco Movere! — Грейнджер бросается ко мне по начинающему подтаивать льду, хватает за руку, тащит к выходу: — Сэр, вам надо согреться! У вас и так организм ослаблен, воспаление легких еще…
А у самой губы синие, руки ледяные, иней на ресницах…
Она выволакивает меня из лаборатории с такой скоростью, что я не успеваю ни возразить, ни понять, что там такое потрескивает в углу… Взрыв раздался, едва за моей спиной закрылась лабораторная дверь.
Давно я так не смеялся.
И не сразу сообразил, что тихие поскуливания, доносящиеся откуда-то снизу — это не смех Грейнджер. Она стоит, вцепившись в мой локоть, прижимаясь лицом к плечу, и не плачет — стонет раненой косулей.
Просто реакция на стресс. Я ухахатываюсь, она рыдает. Просто реакция. А я не умею утешать плачущих семнадцатилетних Героинь войны. Но отправить ее сейчас к Помфри или куда-нибудь еще — это слишком даже для моей легендарной черствости. В конце концов, она мне жизнь спасла. Дважды. Правда, потом чуть не превратила в ледяную скульптуру, но это уже частности. Я, кажется, и не сержусь. Хуже зоны нестабильности может быть только чужая зона нестабильности. Грейнджер вляпалась в мои неприятности по самые уши: пришла на отработку и едва не сгорела заживо. Думаю, теплый халат и чашка горячего чая станут вполне подходящей компенсацией…
— Мисс Грейнджер, — пытаюсь отстраниться, но она судорожно всхлипывает и прижимается еще сильнее. — Мисс Грейнджер!
Она резко вскидывает голову. Иней на ее ресницах растаял и подрагивает крохотными бриллиантами. А ее губы так непростительно близко, что я не выдерживаю.
Даже не целую — еле касаюсь, осторожно, как школьник, чтоб не спугнуть, не обидеть… Так быстро, что не успеваю почувствовать вкус.
Изумление в широко распахнутых глазах заставляет меня тут же отвести взгляд.
— Простите, мисс Грейнджер. Адреналин.
— Адреналин, — согласно шепчет она и сама тянется ко мне, закидывает за шею руки, заставляя наклониться…
Этого не может быть.
Но это происходит.
Что ты творишь, тонконогая девчонка-олененок?! Остановись, пожалеешь! Сама остановись, потому что я этого сделать не смогу.
Ее податливые губы солоны от слез. Последняя связная мысль — в свои семнадцать она великолепно умеет убивать, но совершенно не умеет целоваться.
Моя еще не оттаявшая толком рубашка похрустывает под ее нетерпеливыми пальцами.
К черту, к Мерлину, к Вольдеморту все и вся — ее теплое дыхание на моей груди, легкий язычок оглаживает старый шрам под левым соском.
Оххх…
Струя ледяной воды припечатала меня к стене, я на миг захлебнулся и не заметил, как в трех шагах от хранилища зашипела и заискрилась горка испорченных реагентов. Когда я смог вывернуться из-под водяного потока, пламя уже вовсю скакало по снова развалившемуся шкафу, пожирало стопки старых пергаментов и уверенно подбиралось к двери кладовки.
О, Мерлин, кладовка!
Оглушительный девчачий визг раздался подтверждением самого худшего: Грейнджер заперта в кладовке стеной огня.
— Дверь закрой, дура! — Ору я изо всех сил, но горло, мое разодранное и наспех залеченное горло издает лишь надрывный хрип.
Вода хлещет по всей лаборатории, а пламя лишь плюется снопами искр — возгорание химических веществ не затушить водой. Мысли замирают в паническом ступоре, а губы сами собой выговаривают:
— Эбублио максима!
Хлесткие водяные струи превращаются в потоки плотной пены, я судорожно пытаюсь вспомнить, было ли в шкафу что-нибудь, с чем она могла бы прореагировать…
— Глациус! — Раздается от двери кладовки отчаянный вопль.
Лаборатория вмиг превратилась в сталактитовую пещеру, огонь погас, словно его выключили.
Я поубиваю всех гриффиндорцев. Начну с Грейнджер. Кто просил ее влезать?!
Моя напитанная водой одежда промерзла и залубенела, мокрые волосы обледенели, влажная кожа покрылась инеем. Все хуйня, но пол лаборатории был по щиколотку залит водой, и теперь мои ноги закованы в ледяные колодки. Судя по растерянной мордочке Грейнджер, она тоже «вмерзла».
— Грейнджер, твою мать! — У меня уже нет сил на нормальную брань.
— А вы не трожьте мою мать! Она ничего вам не сделала!
Еще и огрызается, мерзавка!
— Она сделала вас, и этого достаточно!
— Этого достаточно, чтобы дважды спасти вам жизнь!
— И достаточно, чтоб потом едва меня не убить! Вы непоследовательны, мисс.
Кто видел картину более идиотскую, чем два обындевелых, вмерзших ногами в лед и при этом самозабвенно ругающихся человека? Когда же закончится этот фарс…
— Locum Facere! — Негромко роняю себе под ноги, и в следующий миг я свободен.
— Loco Movere! — Грейнджер бросается ко мне по начинающему подтаивать льду, хватает за руку, тащит к выходу: — Сэр, вам надо согреться! У вас и так организм ослаблен, воспаление легких еще…
А у самой губы синие, руки ледяные, иней на ресницах…
Она выволакивает меня из лаборатории с такой скоростью, что я не успеваю ни возразить, ни понять, что там такое потрескивает в углу… Взрыв раздался, едва за моей спиной закрылась лабораторная дверь.
Давно я так не смеялся.
И не сразу сообразил, что тихие поскуливания, доносящиеся откуда-то снизу — это не смех Грейнджер. Она стоит, вцепившись в мой локоть, прижимаясь лицом к плечу, и не плачет — стонет раненой косулей.
Просто реакция на стресс. Я ухахатываюсь, она рыдает. Просто реакция. А я не умею утешать плачущих семнадцатилетних Героинь войны. Но отправить ее сейчас к Помфри или куда-нибудь еще — это слишком даже для моей легендарной черствости. В конце концов, она мне жизнь спасла. Дважды. Правда, потом чуть не превратила в ледяную скульптуру, но это уже частности. Я, кажется, и не сержусь. Хуже зоны нестабильности может быть только чужая зона нестабильности. Грейнджер вляпалась в мои неприятности по самые уши: пришла на отработку и едва не сгорела заживо. Думаю, теплый халат и чашка горячего чая станут вполне подходящей компенсацией…
— Мисс Грейнджер, — пытаюсь отстраниться, но она судорожно всхлипывает и прижимается еще сильнее. — Мисс Грейнджер!
Она резко вскидывает голову. Иней на ее ресницах растаял и подрагивает крохотными бриллиантами. А ее губы так непростительно близко, что я не выдерживаю.
Даже не целую — еле касаюсь, осторожно, как школьник, чтоб не спугнуть, не обидеть… Так быстро, что не успеваю почувствовать вкус.
Изумление в широко распахнутых глазах заставляет меня тут же отвести взгляд.
— Простите, мисс Грейнджер. Адреналин.
— Адреналин, — согласно шепчет она и сама тянется ко мне, закидывает за шею руки, заставляя наклониться…
Этого не может быть.
Но это происходит.
Что ты творишь, тонконогая девчонка-олененок?! Остановись, пожалеешь! Сама остановись, потому что я этого сделать не смогу.
Ее податливые губы солоны от слез. Последняя связная мысль — в свои семнадцать она великолепно умеет убивать, но совершенно не умеет целоваться.
Моя еще не оттаявшая толком рубашка похрустывает под ее нетерпеливыми пальцами.
К черту, к Мерлину, к Вольдеморту все и вся — ее теплое дыхание на моей груди, легкий язычок оглаживает старый шрам под левым соском.
Оххх…
Страница 4 из 8
