Пожар в бардаке во время наводнения

Вытряхнуть ее из одежды — скользнуть губами по маленькой крепкой груди — и дальше, ниже — стащить с ее бедер эти невозможно узкие джинсы — вместе с бельем — зацеловывать каждый дюйм обнажающейся кожи — на стол — ближе — пальцы в волосы — быстрее, быстрее, чтоб не смогла остановить, даже если захочет!

Она сама призывно раздвигает ноги, сама тянется к моему ремню — оттолкнуть — сжать запястья над головой — если она до меня дотронется, я кончу прямо ей в руку… быстрее!

Броситься на колени между ее раскрытых бедер — лизнуть с животной жадностью — услышать прерывистый вздох — у нее нежный и свежий вкус — она буквально течет — она готова — она хочет…

Стонет протестующе — притягивает мою голову вниз — требует еще — нет — бесстыжая — нет — сластена — нет — хочу тебя — сейчас — давай…

— Дав-в-вай!

Мой рык тонет в ее крике.

Она упирается затылком в столешницу, выгибается дугой, насаживается на меня до упора — глаза зажмурены, губа прикушена — что-то не так… что-то… не…

Та-а-ак!

Горячая — влажная — тесная — умопомрачительно тугая — потому что молоденькая — вколачиваюсь в нее грубо, дурея от ощущений — еще! — она бьется подо мной, как выброшенная на берег рыба — еще!

Стискивает коленями мои бока.

Еще!

Вскрикивает в ответ на каждое движение.

Кричи, маленькая, кричи для меня!

Еще!

Глаза заливает не то потом, не то водой с оттаявших волос.

Еще!

Выпрямиться, закинуть ее ноги себе на плечи и…

Дададада-а-а!

Оргазм ударил откуда-то из позвоночника почти болезненным наслаждением.

Ради этого стоило выжить.

Ноги не держат, дыхание сбивается. Склоняюсь к ней, целую остренькую ключицу. Похоже, она не успела за мной. Узкие ладошки гладят меня по спине — отчего-то эта тихая ласка кажется мне более интимной, чем все, что сейчас прозошло.

Вот теперь можно и ванну, и халат, и чай… а лучше чего покрепче. И побольше.

Выскальзываю из нее осторожно — она все равно недовольно шипит сквозь зубы, на раскрасневшемся личике мелькает паника. Тэээкс…

Смотрю вниз.

Кровь.

Блядь.

По закону подлости, огневиски должен был закончиться. А вот поди ж ты, больше полбутылки.

Сижу, пью.

На закуску — мысли всмятку.

Гермиона — ого, я уже называю ее по имени! Лихо! — плещется в ванной, куда я на руках доставил ее с полчаса назад. Ревет, наверное.

А я сижу, пью. И нихуя не понимаю.

Я встрял в зону нестабильности, разодрал себе горло обломками шкафа, так? Гер… Грейнджер удачно подвернулась, залатала меня каким-то хитрозамороченным способом, неизвестным науке. Мне, во всяком случае, не известным. Поперлась за мной в лабораторию, чуть не сгорела и не утонула одновременно, так? Заморозила там все к ебене маме, в том числе свежереанимированного меня, так? Вытащила из лаборатории за миг до взрыва, так?

И тут же отдалась прямо в кабинете на рабочем столе. Да не просто отдалась, а…

Где логика, поперек твою Моргану?

Рифмованный ответ напрашивается сам собой.

Хотя логика есть. Только не про мою честь.

Среди всего этого возведенного в тринадцатую степень безумия меня занимает только один вопрос: зачем?

Зачем она притащила авроров в Визжащую хижину? Зачем выволакивала меня с того света, хотя я уже планировал обустроиться там со всем возможным комфортом? Дневала и ночевала в моей палате, когда отступились лучшие колдомедики Мунго? Искала антидот от яда Нагайны — и ведь нашла же! Исчезла, когда я очнулся, и больше не приходила, оставила на попечение целителей…

Я злился, свято уверенный, что стал ее очередным проектом, вроде эльфов, не к ночи будут помянуты. Трясся от бешенства — я не просил меня спасать!

А она орала в два голоса с Поттером на каждом углу, какой я герой и как всем должно быть стыдно. Она своего добилась: всем стыдно. Даже цацку Мерлина навесили, и все равно стыдно. Только я из-за всего этого чувствую себя, как зимой в тесных ботинках: идти невозможно, снять никак.

Ни разу не попрекнула. Не попыталась воспользоваться. Не напомнила. До сегодняшнего дня. Может, ее кто-то проклял меня всю жизнь спасать? Конечно, при ее характере броситься на помощь, как воды напиться. Но не до такой же степени! Вряд ли торжественная дефлорация на учительском столе является элементом программы первой помощи потерявшим смысл жизни горе-героям.

Но, клянусь памятью о Лили, если бы она не позволила, я бы ни за что… Ой ли?!

— Сэр…

О Мерлин, нет.

А если бы она назвала тебя «Севви», было бы лучше?

Спокойно, только спокойно.

Она кутается в мой халат, почти тонет в нем, зябко переступает босыми ногами на холодном полу. Ее волосы неукротимы, и, даже мокрые, завиваются забавными пружинками. Смешная какая… Желанная.

— Почему не сказала? — Если б я таким тоном произнес что-то во время потопа в лаборатории, там образовалась бы вечная мерзлота.