Прах и Пепел

Ничего примечательного не происходило, если не брать в расчет того, что в первую неделю я её даже не заметил. Она стояла в тени книжного стеллажа, читая какую-то книгу, поэтому когда меня вызвали, и я зашел внутрь, то просто остался стоять посреди твоего кабинета.

Её тихий уверенный голос заставил меня дернуться всем телом и машинально выхватить палочку из чехла на поясе.

Да, я помню, что она бесполезна при защите от врагов и ничего, кроме Протего, из неё не выжать. Но это привычка, Грейнджер, тебе ли об этом не знать.

— Нарушали ли Вы запрет на контакты с родственниками и другими осуждёнными за прошедшее время?

— Нет.

Зажгите свечи, здесь очень темно.

— Отлучались ли Вы из своей квартиры куда-либо, кроме разрешённых мест?

— Нет.

Разожгите камин, здесь очень холодно.

— Варили ли Вы запрещённые зелья или покупали ли Вы запрещённые ингредиенты?

— Нет.

Здесь темно и холодно. Где, чёрт возьми, Грейнджер?

Моя мама всегда говорила, что всё возвращается.

Она говорила: «Драко, любое твое действие имеет последствия».

Она говорила: «Драко, какой бы ни сделал выбор, главное — суметь потом с этим жить».

Она говорила: «Никогда не жалей о том, что уже свершилось. Жалость — бессмысленное чувство. Оно разъедает тебя изнутри, не давая двигаться дальше».

Я чувствую, как склизкие щупальца жалости к самому себе проникают в меня. Как они окутывают все мои органы, как распространяются вдоль артерий и вен, и нервных окончаний, и лимфатических узлов. Как прорастают в спинной мозг, а оттуда — в череп, обволакивая и без того уставший мозг.

Мое сознание, кажется, состоит из одних только сожалений, не свершившихся надежд и жалости.

Я гном. Я маленький лысый гном с картофельной головой и стальными ногами. Я сижу в мертвой траве, зарываюсь в неё поглубже и боюсь. Боюсь, что одна малёхонькая разноцветная искра твоего фейерверка, не успевшая погаснуть в полёте, долетит до земли и подожжёт к черту всю эту сухую растительность. Я боюсь, что она уничтожит всю ту броню, которую я взращивал долгие месяцы и годы, не оставив абсолютно ничего.

Я боюсь, что ты выжжешь меня дотла, Грейнджер.

Остальные две пятницы прошли ничем не примечательней.

Боунс задавала стандартные вопросы, получала стандартные ответы и говорила «до свидания» прежде, чем я успевал встать с кресла.

Без тебя этот кабинет казался просто темной берлогой одинокой старой кошатницы, Грейнджер. Я думаю, ты должна это знать.

От этой Сьюзан ничем не пахло, не искрило и не веяло. Я в том смысле, что духи у неё были незапоминающиеся, одежда серая, а взгляд равнодушный. Голосом, которым она со мной говорила, сама-знаешь-кто отправлял «неверных» на заклание, но даже это меня не брало. Я обращал на неё внимания не больше, чем на домовика, присылаемого Министерством каждый день для уборки и готовки. Наверное, её это нервировало, потому что в третью пятницу, когда я уже собрался с духом, чтобы узнать, какого чёрта ты мне не сказала о смене моего надзирателя, она сказала мне ровно на две фразы больше, чем полагалось.

— Мистер Малфой, со следующей недели возвращается мисс Грейнджер, — я кивнул, но не понял, зачем она мне это говорит. Не то чтобы я обрадовался, но во мне что-то щелкнуло при осознании того, что больше здесь не будет так мрачно. И холодно.

Без тебя в этом кабинете ужасно холодно, Грейнджер. Я думаю, ты должна это знать.

— Мистер Малфой, я передам ей свои отчёты, и она сама составит по ним заключение. В конце концов, она знает Вас лучше и сможет дать более адекватную оценку.

— Угу, — я хотел добавить «спасибо», но мне показалось, что ей нет никакого дела до моей благодарности. — Я пойду?

— Прощайте, мистер Малфой.

«Это формальность, на самом деле тебя никто не ненавидит, Малфой».

Мне разрешено два посещения Косого переулка в месяц. Последнее, как ты помнишь, прошло не очень (точнее, ты не знаешь, кто и почему, но результат тебе не понравился).

Вот и сейчас, сидя напротив камина, прямо на полу, я думаю о том, стоит ли бутылка огденского очередной вылазки или нет? Сколько ещё сломанных костей у меня будет? И смогут ли целители в Мунго их залечить?

Сможешь ли ты залечить мои раны, Грейнджер?

Здравомыслие побеждает, поэтому я встаю и бреду к единственному столу у меня в квартире. Он мне и обеденный, и письменный, и кофейный. Вообще, я привык к аскетизму своего жилища в силу необходимости так жить. Но не отказался бы сейчас сидеть в кабинете отца, за тяжелым резным столом из мореного дуба, курить трубку и пить кофе по-турецки.

Я уже сто лет не пил хорошего кофе.

Я беру перо в руки и склоняюсь над чистым листом пергамента — это будет очередное письмо Нарциссе, которое она не увидит.

… небольшая аккуратная ладошка с тонкими разветвляющимися линиями на ней.

У моей матери маленькие руки, Грейнджер, ещё меньше твоих. Они более хрупкие и всегда в тяжелых драгоценностях. Ты носишь драгоценности?