Правда о сэре Рональде

— Да, — кивнул я, — конечно. Но мне так легче и понятнее, главное. Наверное, только за время, что я провёл в Европе, я в полной мере прочувствовал стыд за то, что вы были свидетелем моего падения.

— Не смейте так говорить! — горячо возразил Уотсон. — Вы не имеете права так говорить о себе!

Но мне было важно высказаться — впервые за столько лет. Я не мог уже больше держать это в себе.

— Вы всегда думали обо мне только хорошо, — голос у меня сел почти до шёпота. — Это спасало меня. Не будь вас рядом, я бы давно отдал богу душу. Хотя нет, это немного не по адресу. Но иногда я держался только ради вас. Хотя порой за это вас почти ненавидел. И всегда держал на расстоянии, заставлял думать, что вы значите для меня меньше, чем есть на самом деле. Простите меня, мой друг. Ваше отношение ко мне, ваше восхищение моими скромными дарованиями всегда грели душу, но я боялся разочаровать вас. Потом вы женились, зажили своим домом, а я вам по-прежнему не давал покоя.

Мы не смотрели друг на друга, и только пожатия рук как-то выдавали наши чувства.

— Я приходил сюда потому, что мне этого хотелось, Холмс, — доктор всё-таки перебил меня. — Я скучал по вам. Мери всегда знала, что вы для меня значите.

Кажется, мы так и решили перебивать друг друга, как будто торопились сказать всё разом.

— Ваша жена была изумительной женщиной, я очень жалею, что у меня уже нет возможности сказать ей об этом. И о том, как я ей благодарен.

Я решился посмотреть на Уотсона, но не выдержал его взгляда и опустил голову. Слишком велик был соблазн принять тепло, которое читалось в его глазах, за что-то ещё.

— Боже мой, уже почти полночь, а вы из-за меня не спите. Ложитесь, старина, завтра тяжёлый день, — я старался, чтобы мой голос прозвучал хотя бы спокойно.

— Вас знобит?

Ах, доктор, доктор.

— Это пройдёт, не волнуйтесь. Это нервное, но я научился справляться. Не волнуйтесь обо мне.

Легче было перенести сегодняшние разглагольствования инспектора, чем этот взгляд.

— Всё будет хорошо, — промолвил Уотсон тихо. — Бог даст, вы спасёте того человека от виселицы. Я верю, что так будет.

Мне удалось улыбнуться.

— Это очень много для меня — ваша уверенность. Спасибо.

Я выпустил руку Уотсона и встал. Пора было отступать, иначе откровения обошлись бы слишком дорого.

— Спокойной ночи, доктор. И не подавайте плохой пример своему вечному пациенту.

Уотсон усмехнулся и покачал головой.

— Вы правы, Холмс. Спокойной ночи.

Ушёл я раньше, чем он поднялся с кресла. Это напоминало бегство. Моё вечное бегство — от самого себя.

Глава 4

Джон Уотсон

В этой комнате для допросов в Скотланд-Ярде мы с Холмсом побывали бессчетное количество раз. Лестрейд обещал, что мы сможем поговорить с Мораном с глазу на глаз.

Внешне мой друг был спокоен, как и обычно. Утром ни он, ни я о вчерашнем не обмолвились: так было легче обоим, и никто не брал на себя смелость поговорить откровенно.

После разговора с Мораном я собирался встретиться с доктором Вернером, съездить с ним вместе в Паддингтон, показать дом. Вещи Мери я отдал на благотворительные нужды, кое-что подарил Мери-Джейн, выплатив ей выходное пособие и написав хорошую рекомендацию. Вернер же нашёл новую прислугу, которая его устраивала. Себе из вещей покойной жены я оставил на память несколько безделушек и её любимые книги. Их, а также содержимое моих книжных шкафов, я собирался перевезти на Бейкер-стрит на днях.

Окончательного переезда я ждал с нетерпением, несмотря на все наши сложности. Конечно, я поступал крайне легкомысленно, откладывая объяснение с Холмсом в долгий ящик, но мне казалось, что так правильнее. Невольно я ловил себя на детских страхах: мне казалось, что, объяснившись с другом сейчас, до возвращения на Бейкер-стрит, я могу его вспугнуть, и мне даже мерещилось, что он уедет — так же внезапно, как и вернулся.

Поэтому я вёл себя, как обычно, и, право, мне было совершенно не трудно. Я привык.

Мои размышления были прерваны. В комнату ввели майора Морана — совершенно непримечательного с виду мужчину лет тридцати пяти (потом я узнал, что ему было тридцать семь), с карими глазами и тёмно-русыми волосами. Он был весь какой-то типичный и даже бесцветный, и я не мог понять, что в нём нашёл красавец Рональд Сесил. Черты лица у Морана были правильными — и только. Ни оригинальности, ни печати темперамента я в майоре не заметил. Правда, он был неплохо сложен. Среднего роста, крепко сбитый и наверняка в обычной обстановке довольно подвижный.

С Морана сняли наручники, он сел на скамью и растёр запястья.

Вот руки у него были красивые, по-мужски красивые.

Холмс достал портсигар, раскрыл и положил на стол, вместе с коробком спичек.

— Курите, майор.

Моран усмехнулся, вынул сигарету, закурил. Движения его были неторопливыми, точными. После двух затяжек его заметно повело.

— Извините, джентльмены, — пробормотал он.