Правда о сэре Рональде

Старина Мориарти, сукин сын, старый педераст. Майкрофта он не трогал, прекрасно подготовил к университету, а чуть позже его пригласили в качестве учителя вновь. Ведь он был опытный преподаватель, знающий, прекрасно ладил с мальчиками. Впрочем, он действительно прекрасно ладил со мной, пока мне не исполнилось пятнадцать. Что во мне было такого, что привлекло его особое внимание? Хотя если подумать… Я был выше своих сверстников, смотрелся более взрослым. Майкрофт тоже был высок в свои пятнадцать, но он был тучным и вялым подростком, замкнутым и неинтересным. Следующие полгода мы с Мориарти понимали друг друга все лучше — до каникул Майкрофта, когда я поделился с братом своей маленькой тайной. Профессор в тот же день нечаянно упал и получил серьёзную травму, так что вынужден был уехать на лечение. Родители наши, которые ничего не узнали, провожали его с сожалением. А мне брат объяснил с брезгливостью, что я из себя представляю, чему меня научил профессор и как это определяется в Уложении о наказаниях Британской империи — в новой редакции. Ну да, Майкрофт-то сам, учась в Оксфорде, был абсолютно безгрешен. Просто святой.

Впрочем, мне грех жаловаться на Майкрофта. Он всего лишь по-своему пытался меня уберечь, напугать, дабы юношеские соблазны не увлекли меня дальше в пучину порока, как бы написали в назидательном романе. И главное: сохранил мою тайну от родителей и уберёг меня от врачей. В университете я узнал, что не всё так страшно. Впрочем, смотря с какой стороны не так страшно.

Откинувшись на спинку кресла, я закрыл глаза. Перед мысленным взором пробегали картины сегодняшнего дня: многозначительные усмешки Морана, его полунамёки, коридоры Скотланд-Ярда, озадаченное лицо Лестрейда, Уотсон наклоняется над моим плечом, вечер в ресторане — Уотсон смеётся, мы идём домой — он берёт меня под руку. В картины дня стали просачиваться другие видения, из прошлого, но я гнал их, вздрагивая в полусне и не в состоянии уже поднять себя с кресла.

Джон Уотсон

Я ворочался на постели и не мог уснуть. Оставалось ощущение недосказанности. Меня, как ребёнка, отправили спать. Да, Холмс изменился, он растерял свои доспехи, но всё ещё вспоминал, что они у него когда-то были. Только мне начинало казаться, что мы становимся ближе, как он одёргивал себя и мягко, но настойчиво увеличивал дистанцию до прежнего расстояния.

Размышляя о событиях дня и о наших с Холмсом отношениях, я пришёл к неутешительному выводу, что мой друг попросту боится. И бояться он мог нескольких вещей: боялся выдать себя невольно и получить в ответ с моей стороны непонимание, презрение, etc. Не знаю, до каких пределов простиралось воображение моего друга. Холмс мог бояться переступить через черту, отделяющую дружбу от иных отношений, если никакой враждебности с моей стороны не последует. Он мог бояться самих чувств ко мне, ежели таковые имелись, конечно. Ведь никто не может поручиться, что мой друг не презирает за них сам себя. Всё это я мог понять, будь я уверен, что Фрейд прав. А если нет? Тогда я Холмса решительно отказывался понимать. Что дурного в близкой сердечной дружбе, чёрт возьми? Разве мы с ним недостаточно вместе пережили, разве мы не прошли с ним огонь и воду? И кто, как не он, говорил мне, что наши отношения были для него ценны?

Откинув все надежды заснуть, я сел на постели, сунул ноги в шлёпанцы. Встав и набросив халат, спустился в тёмную гостиную. В камине догорали угли. В полумраке я отыскал стол, на котором стояли графин с водой и стаканы. Когда я пил, стоя к камину спиной, то услышал позади себя шорох и чуть не расплескал воду. Обернувшись, я обнаружил, что Холмс спит в одном из кресел. В том, что стояло спинкой к двери — потому я и не заметил друга.

— О боже мой, — пробормотал я, подходя к камину и прибавляя света, повернув вентиль газового рожка.

Наклонившись, я легонько потряс Холмса за плечо.

— Проснитесь.

— Что? — он, как всегда, проснулся моментально. Быстро посмотрел на меня, на догорающий камин, на часы. — Ох! — простонал он, разминая затёкшую шею. — Спасибо, что разбудили, Уотсон.

Я-то предавался размышлениям хотя бы в постели.

— Ложитесь, Холмс. Уже три часа ночи.

— Конечно, мой друг, конечно, — он побрёл к двери в свою спальню, — хороших снов.

Когда он скрылся за дверью, я не удержался и чертыхнулся себе под нос, а потом невесело усмехнулся. Хороших снов он мне пожелал…

Мы приехали в особняк Сесилов около часа дня. Дверь нам открыла горничная. Холмс передал ей свою визитную карточку, и девушка поднялась наверх, на второй этаж, попросив подождать. Мы остались в холле. Я по старой привычке осмотрелся, отметив несомненный вкус хозяев с налётом некоторой рафинированности, которая присуща новомодному стилю в архитектуре и живописи. Меня она раздражает, а Холмс находит его, напротив, очень красивым.

Вернулась горничная, сообщив, что леди Сесил нас примет. Помогла нам снять пальто, взяла трости и шляпы.