Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
273 мин, 24 сек 8021
Осмелев, он придвигается ближе. Нависает над спящим, осторожно опускается сверху, прижимается к его животу и тяжело, надрывно вздыхает. Никто, даже сам Мели, не должен знать, что третьего дня Сархан, вот так соприкоснувшись с ним, едва не умер от пронзительного и теплого наслаждения, от того, каким нестерпимым стало то чувство, которое давно раздирает ему грудь…
И сейчас с ним происходит то же самое. Ему трудно дышать — все время хочется вдохнуть глубже, чем возможно. Он дрожит, ощущая одновременно упоение и душевную боль. Он поглаживает губы Мели, наслаждаясь их мягкостью, и испытывает жгучее удовольствие, понимая, что обожает этот порочный рот, жадный и неутомимый в откровенных ласках, обожает страстно. Почему, почему Сархан до сих пор, несмотря на две долгие и жаркие встречи, ни разу не поцеловал его?
Шериф наклоняется ниже, и происходит то, чего он и страшится, и очень желает: потревоженный Мели просыпается. Несколько мгновений он недоуменно смотрит на своего друга — Сархан за это время успевает раз пять провалиться в Шио от ужаса и стыда, — но потом, узнав его, меняется в лице.
— Это ты, моя любовь! Это ты! — восторженно шепчет он, обнимая Сархана. — А я тебя ждал, ждал… Видно, уснул. Но ты пришел, мой дорогой, ты все-таки пришел ко мне! — он улыбается, и глаза его светятся таким счастьем, что Сархан не может этого вынести.
Обняв Мели в ответ, он отворачивается и утыкается лицом в подушку. Мужчины не плачут. Шерифы — тем более. Даже когда у них разрывается сердце от… да от чего угодно. У Сархана сильная воля, жестокий нрав, он не станет, не пойдет у этого на поводу! Невольный всхлип, с которым он не успевает справиться, выдает его. Он откашливается, делая вид, что просто прочищает горло, но Мельхиса разве обманешь…
— Ну что ты, мой дорогой, что ты, — растроганно шепчет тот, притягивая к себе Сархана, прижимается лицом к его щеке, и на ресницах Мели шериф чувствует влагу, — я тоже безумно люблю тебя! Я знаю, как ты одинок и как устал от этого. Я и сам устал быть один среди лживых женщин, продажных юношей и фальшивых друзей, покупать чужую любезность, улыбаться, когда мне горько. Но теперь все переменится, моя любовь. Ведь мы наконец-то вместе, и теперь все обязательно, слышишь, обязательно будет хорошо…
Сархан испуганно вздрагивает от этого «тоже», но потом душа его становится тихой, совсем безмолвной. Он закрывает глаза и снова тяжко вздыхает, как вернувшийся домой путник, утомленный долгой дорогой. Мели осторожно расплетает ему косу, пропускает меж пальцев темные волосы, ласково гладит шерифа по затылку. Сархан, решившись повернуться, смотрит на его мягкие уста и робко, точно безусый отрок, тайком лобызающий соседскую девчонку, прикасается к ним губами. Он не умеет целоваться, но Мели с радостью ему помогает, и вскоре их упоительные поцелуи становятся призывными, неудержимыми, длятся и длятся бесконечно. А у Сархана несмотря на отчаянную страсть не получается унять глупые, неуместные, ненужные слезы. Он никогда не видел, как одичавшая река прорывает плотину, но теперь способен понять, на что это похоже…
Ненадолго насытившись телом и любовью Мели, он спит. Озябший Мельхис, подрагивая, натягивает на себя покрывало. Сархан, почуявший что-то сквозь сон, прижимается к нему и крепко обнимает, пытаясь обогреть, — кожа у старшего шерифа всегда горяча, будто его постоянно мучит жар. Мельхис в полудреме благодарно поглаживает его руку, а Сархан вдруг просыпается.
— Терпеть не могу баб, — говорит он, не открывая глаз. — Все они или …, или дуры, или стервы, как наша Марьям. И разит от них страшно. А вот будь ты бабой, Мели, клянусь, я бы посватался к тебе. Плевать мне на приданое — ты слишком хорош, чтобы оставаться на свободе, — и так же внезапно засыпает снова, оставив изумленного Мельхиса наедине с этим неожиданным откровением.
Он уходит затемно — ему нужно незаметно вернуться в Башню правосудия и успеть сделать это до первых рассветных докладов. А главное, никто не должен увидеть его опухшие, покрасневшие от долгого плача глаза.
«Мой тигр» — так называет старшего шерифа Мельхис. Если у Сархана не самое отвратное настроение, он подыгрывает — сладострастно урчит и кусается. Но порой то, что говорит Мели, заставляет его краснеть, вот как сейчас. Хорошо, что это почти незаметно…
Сархан, только что заглянувший в гости и притворяющийся, что не чувствует стремительно нарастающего желания, с деланным раздражением отмахивается от игривого Мельхиса:
— Оставь, Мели. Как тебе не стыдно! Что ты плетешь…
Мельхис обнимает сидящего на постели Сархана сзади и вкрадчиво мурлычет, целуя его в щеку:
— Ты, мой шериф, как неприступная крепость. Тебя можно осаждать бесконечно, можно штурмовать — и никогда не победить.
Сархан покровительственно кивает — всё так, а Мельхис, прижимаясь теснее, знай себе шепчет ему на ухо:
И сейчас с ним происходит то же самое. Ему трудно дышать — все время хочется вдохнуть глубже, чем возможно. Он дрожит, ощущая одновременно упоение и душевную боль. Он поглаживает губы Мели, наслаждаясь их мягкостью, и испытывает жгучее удовольствие, понимая, что обожает этот порочный рот, жадный и неутомимый в откровенных ласках, обожает страстно. Почему, почему Сархан до сих пор, несмотря на две долгие и жаркие встречи, ни разу не поцеловал его?
Шериф наклоняется ниже, и происходит то, чего он и страшится, и очень желает: потревоженный Мели просыпается. Несколько мгновений он недоуменно смотрит на своего друга — Сархан за это время успевает раз пять провалиться в Шио от ужаса и стыда, — но потом, узнав его, меняется в лице.
— Это ты, моя любовь! Это ты! — восторженно шепчет он, обнимая Сархана. — А я тебя ждал, ждал… Видно, уснул. Но ты пришел, мой дорогой, ты все-таки пришел ко мне! — он улыбается, и глаза его светятся таким счастьем, что Сархан не может этого вынести.
Обняв Мели в ответ, он отворачивается и утыкается лицом в подушку. Мужчины не плачут. Шерифы — тем более. Даже когда у них разрывается сердце от… да от чего угодно. У Сархана сильная воля, жестокий нрав, он не станет, не пойдет у этого на поводу! Невольный всхлип, с которым он не успевает справиться, выдает его. Он откашливается, делая вид, что просто прочищает горло, но Мельхиса разве обманешь…
— Ну что ты, мой дорогой, что ты, — растроганно шепчет тот, притягивая к себе Сархана, прижимается лицом к его щеке, и на ресницах Мели шериф чувствует влагу, — я тоже безумно люблю тебя! Я знаю, как ты одинок и как устал от этого. Я и сам устал быть один среди лживых женщин, продажных юношей и фальшивых друзей, покупать чужую любезность, улыбаться, когда мне горько. Но теперь все переменится, моя любовь. Ведь мы наконец-то вместе, и теперь все обязательно, слышишь, обязательно будет хорошо…
Сархан испуганно вздрагивает от этого «тоже», но потом душа его становится тихой, совсем безмолвной. Он закрывает глаза и снова тяжко вздыхает, как вернувшийся домой путник, утомленный долгой дорогой. Мели осторожно расплетает ему косу, пропускает меж пальцев темные волосы, ласково гладит шерифа по затылку. Сархан, решившись повернуться, смотрит на его мягкие уста и робко, точно безусый отрок, тайком лобызающий соседскую девчонку, прикасается к ним губами. Он не умеет целоваться, но Мели с радостью ему помогает, и вскоре их упоительные поцелуи становятся призывными, неудержимыми, длятся и длятся бесконечно. А у Сархана несмотря на отчаянную страсть не получается унять глупые, неуместные, ненужные слезы. Он никогда не видел, как одичавшая река прорывает плотину, но теперь способен понять, на что это похоже…
Ненадолго насытившись телом и любовью Мели, он спит. Озябший Мельхис, подрагивая, натягивает на себя покрывало. Сархан, почуявший что-то сквозь сон, прижимается к нему и крепко обнимает, пытаясь обогреть, — кожа у старшего шерифа всегда горяча, будто его постоянно мучит жар. Мельхис в полудреме благодарно поглаживает его руку, а Сархан вдруг просыпается.
— Терпеть не могу баб, — говорит он, не открывая глаз. — Все они или …, или дуры, или стервы, как наша Марьям. И разит от них страшно. А вот будь ты бабой, Мели, клянусь, я бы посватался к тебе. Плевать мне на приданое — ты слишком хорош, чтобы оставаться на свободе, — и так же внезапно засыпает снова, оставив изумленного Мельхиса наедине с этим неожиданным откровением.
Он уходит затемно — ему нужно незаметно вернуться в Башню правосудия и успеть сделать это до первых рассветных докладов. А главное, никто не должен увидеть его опухшие, покрасневшие от долгого плача глаза.
«Мой тигр» — так называет старшего шерифа Мельхис. Если у Сархана не самое отвратное настроение, он подыгрывает — сладострастно урчит и кусается. Но порой то, что говорит Мели, заставляет его краснеть, вот как сейчас. Хорошо, что это почти незаметно…
Сархан, только что заглянувший в гости и притворяющийся, что не чувствует стремительно нарастающего желания, с деланным раздражением отмахивается от игривого Мельхиса:
— Оставь, Мели. Как тебе не стыдно! Что ты плетешь…
Мельхис обнимает сидящего на постели Сархана сзади и вкрадчиво мурлычет, целуя его в щеку:
— Ты, мой шериф, как неприступная крепость. Тебя можно осаждать бесконечно, можно штурмовать — и никогда не победить.
Сархан покровительственно кивает — всё так, а Мельхис, прижимаясь теснее, знай себе шепчет ему на ухо:
Страница 47 из 74
