Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
273 мин, 24 сек 8024
О Мели, целитель и истязатель, ласковый и настойчивый, согласный где угодно и как угодно, всегда готовый и взять, и принять возлюбленного… И всегда первый; так хочет Сархан, так ему больше нравится — у него благодаря этому как будто прибавляется мужских сил. Ему не по вкусу лишь постоянная осмотрительность Мельхиса. Порой надо послать к дьяволам осторожность, а он чересчур внимателен, вечно боится обидеть, показаться грубым — даже сейчас, когда это уже совсем не нужно, когда пора сорвать все замки, смести все преграды! Зачем длить трепетную пытку теперь, при соитии, когда они связаны так тесно, что быть ближе уже невозможно?! В Шио эту его умеренность!
— Не торопись, мой дорогой, — сладко уговаривает Мельхис то ли шерифа, то ли себя самого — он тоже еле сдерживается, — подожди еще немного…
— Проклятый Мели, — яростно шепчет Сархан, чуть не плача от злости, — сколько можно вот так?!
На лице Мельхиса в блеклом ночном свете он видит многообещающее выражение сильнейшего, бессовестного, но при этом расчетливого сладострастия. Глаза Мели от жестокой похоти делаются похожими на узенькие щелочки, но в них, кроме непристойного вызова, мерцает затаенным огоньком что-то еще, не позволяющее Сархану думать, что над ним издеваются. Он понимает: Мельхис знает, что делает, и — это непросто, весьма непросто! — снова заставляет себя подчиниться ему. Но не напрасно — когда чуткий Мели, уловив нужный момент, все-таки становится решительнее, Сархан получает гораздо больше, чем ожидал. Его догоняет то, что Мели так долго отсрочивал, и он наслаждается бешено, неукротимо, напрочь забыв о скромности и сдержанности, которые почти было присвоил, а Мельхис смотрит на него с восторгом и одобрением. Губы его изгибаются в развратной торжествующей улыбке, почти такой же хищной, как у Сархана, но взгляд теплеет, миг — и Мели опять ласков и нежен.
— Мой дорогой, — шепчет он, покрывая Сархана благодарными поцелуями, — ты прекрасен. Ты словно драгоценный перстень, полученный в дар за великую заслугу: надеваешь его — и всякий раз испытываешь гордость и радость, и любуешься им, и никогда с ним не расстанешься… Ты — моя награда, Сур. Моя единственная любовь. Я долгие годы мечтал о таком, как ты…
— Проклятый Мели, — хрипло повторяет Сархан, сжимая его в объятиях, — я тебе отомщу. Клянусь, отомщу…
— Отомсти, — без зазрения совести смеется Мельхис и продолжает лукаво: — Твой клинок давно начищен до блеска, не пора ли вложить его в ножны?
От смущения и вожделения у Сархана кружится голова — бесстыжий Мели ясно дает ему понять: твой черед, переходи к делу. Он мгновенно становится покорным и кротким и готов, кажется, вытерпеть что угодно, исполнить любую прихоть. Сархан мог бы властно навязать ему свои правила игры и не встретил бы возражения, но он желает иного. Он хочет не послушания — это он мог бы получить и в Башне правосудия. Он хочет, чтобы Мели безумствовал так же, как и он, так же вскрикивал и дрожал, хочет смотреть на него таким же хищным, жадным взглядом, упиваясь похотью и торжеством…
Сархан вспоминает недавнюю сцену — Мельхиса с мечом, его осторожную точность — и, желая впечатлить своего друга, подражает ему. Судя по довольному вздоху Мельхиса, все получается как надо. Со своим собственным клинком Мели управляется не хуже, чем с мечом Бана, и Сархан не хочет уступать ему. Он не умеет чувствовать и угадывать так, как Мельхис, зато способен запоминать и повторять за ним и благодаря этому осваивает любовную науку куда успешнее, чем магическую. Даже если ему не очень нравится следовать за своим толстячком, его тело само действует правильно, когда ему не мешают темные мысли, — Сархан замечает это не без удовольствия.
— Хороши твои ножны, Мели… — это последнее, что он может сказать. Потом уже не до бесед.
Сархан изо всех сил стремится взять себя в руки и все равно мгновенно забывается. Он не может поставить преграду наслаждению, ни своему, ни чужому, не способен сдержаться, принудить Мели умолять о продолжении. Сархан просто видит его счастье, его затуманенные страстью глаза-щелочки, чувствует его запах, ощущает его поцелуи, его прикосновения, его мягкий живот, и душа старшего шерифа опять проваливается во что-то уютное, теплое и одновременно страшное, откуда не может выбраться из-за болезненной тяги. Он хочет только одного: вжиматься в это тело, согреваться им, вдыхать его аромат; если бы можно было забраться Мельхису под кожу, раствориться в нем навсегда, он сделал бы это немедля, но увы: единственное, что ему остается, — снова и снова отчаянно пытаться сплестись и срастись с ним, соединиться как можно теснее, пребывать вместе как можно дольше…
Мельхис продолжает шептать ему на ухо беспутные нежности, пока Сархана не подхватывает и не накрывает с головой жестокая, безумной силы волна, а после, когда они, измученные любовным неистовством, отдыхают в объятиях друг друга, называет его каким-то длинным словом на чужом и, кажется, древнем языке. Увидев недоумение Сархана, Мельхис объясняет:
— Не торопись, мой дорогой, — сладко уговаривает Мельхис то ли шерифа, то ли себя самого — он тоже еле сдерживается, — подожди еще немного…
— Проклятый Мели, — яростно шепчет Сархан, чуть не плача от злости, — сколько можно вот так?!
На лице Мельхиса в блеклом ночном свете он видит многообещающее выражение сильнейшего, бессовестного, но при этом расчетливого сладострастия. Глаза Мели от жестокой похоти делаются похожими на узенькие щелочки, но в них, кроме непристойного вызова, мерцает затаенным огоньком что-то еще, не позволяющее Сархану думать, что над ним издеваются. Он понимает: Мельхис знает, что делает, и — это непросто, весьма непросто! — снова заставляет себя подчиниться ему. Но не напрасно — когда чуткий Мели, уловив нужный момент, все-таки становится решительнее, Сархан получает гораздо больше, чем ожидал. Его догоняет то, что Мели так долго отсрочивал, и он наслаждается бешено, неукротимо, напрочь забыв о скромности и сдержанности, которые почти было присвоил, а Мельхис смотрит на него с восторгом и одобрением. Губы его изгибаются в развратной торжествующей улыбке, почти такой же хищной, как у Сархана, но взгляд теплеет, миг — и Мели опять ласков и нежен.
— Мой дорогой, — шепчет он, покрывая Сархана благодарными поцелуями, — ты прекрасен. Ты словно драгоценный перстень, полученный в дар за великую заслугу: надеваешь его — и всякий раз испытываешь гордость и радость, и любуешься им, и никогда с ним не расстанешься… Ты — моя награда, Сур. Моя единственная любовь. Я долгие годы мечтал о таком, как ты…
— Проклятый Мели, — хрипло повторяет Сархан, сжимая его в объятиях, — я тебе отомщу. Клянусь, отомщу…
— Отомсти, — без зазрения совести смеется Мельхис и продолжает лукаво: — Твой клинок давно начищен до блеска, не пора ли вложить его в ножны?
От смущения и вожделения у Сархана кружится голова — бесстыжий Мели ясно дает ему понять: твой черед, переходи к делу. Он мгновенно становится покорным и кротким и готов, кажется, вытерпеть что угодно, исполнить любую прихоть. Сархан мог бы властно навязать ему свои правила игры и не встретил бы возражения, но он желает иного. Он хочет не послушания — это он мог бы получить и в Башне правосудия. Он хочет, чтобы Мели безумствовал так же, как и он, так же вскрикивал и дрожал, хочет смотреть на него таким же хищным, жадным взглядом, упиваясь похотью и торжеством…
Сархан вспоминает недавнюю сцену — Мельхиса с мечом, его осторожную точность — и, желая впечатлить своего друга, подражает ему. Судя по довольному вздоху Мельхиса, все получается как надо. Со своим собственным клинком Мели управляется не хуже, чем с мечом Бана, и Сархан не хочет уступать ему. Он не умеет чувствовать и угадывать так, как Мельхис, зато способен запоминать и повторять за ним и благодаря этому осваивает любовную науку куда успешнее, чем магическую. Даже если ему не очень нравится следовать за своим толстячком, его тело само действует правильно, когда ему не мешают темные мысли, — Сархан замечает это не без удовольствия.
— Хороши твои ножны, Мели… — это последнее, что он может сказать. Потом уже не до бесед.
Сархан изо всех сил стремится взять себя в руки и все равно мгновенно забывается. Он не может поставить преграду наслаждению, ни своему, ни чужому, не способен сдержаться, принудить Мели умолять о продолжении. Сархан просто видит его счастье, его затуманенные страстью глаза-щелочки, чувствует его запах, ощущает его поцелуи, его прикосновения, его мягкий живот, и душа старшего шерифа опять проваливается во что-то уютное, теплое и одновременно страшное, откуда не может выбраться из-за болезненной тяги. Он хочет только одного: вжиматься в это тело, согреваться им, вдыхать его аромат; если бы можно было забраться Мельхису под кожу, раствориться в нем навсегда, он сделал бы это немедля, но увы: единственное, что ему остается, — снова и снова отчаянно пытаться сплестись и срастись с ним, соединиться как можно теснее, пребывать вместе как можно дольше…
Мельхис продолжает шептать ему на ухо беспутные нежности, пока Сархана не подхватывает и не накрывает с головой жестокая, безумной силы волна, а после, когда они, измученные любовным неистовством, отдыхают в объятиях друг друга, называет его каким-то длинным словом на чужом и, кажется, древнем языке. Увидев недоумение Сархана, Мельхис объясняет:
Страница 50 из 74
