Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
273 мин, 24 сек 8023
У Мели мягкие уста, опытные руки и великая выдержка. Он откуда-то знает, что может понравиться Сархану. Откуда, старшему шерифу неведомо, и он вздрагивает от неожиданного удовольствия всякий раз, когда друг ласкает его затылок, спину, мочки ушей, ступни — кажется, все, до чего способен дотянуться. Мели не пропускает ни единого чувствительного места на теле Сархана, прежде и не подозревавшего, что их так много. Подумать только, можно получать наслаждение от теплого дыхания, от поцелуев век, от едва ощутимого царапанья щек и запястий, а ямки под коленями и ладони так восприимчивы к нежностям! Сархан, никому и ничему не доверяющий, почему-то позволяет Мельхису притрагиваться к самому сокровенному, к тому, что любой воин тщательно прячет от врага, — к животу, к ложбинкам на шее и пониже груди… Он знает, что рискует, ведь поглаживание этих уязвимых впадин, осторожные нажатия и игривые постукивания кончиками пальцев, будоражащие, усиливающие страсть, могли бы легко перейти в смертоносную атаку, будь на месте Мели кто-то иной. Собственная нагота и вынужденная беззащитность еще больше распаляют Сархана — он знает: Мельхис никогда не воспользуется ими, чтобы убить его…
Мели пробуждает его не спеша, со вкусом, словно исследует драгоценный фолиант или пробует любимые сладости. Сархан, привыкший добиваться желаемого с легкостью и сразу, мучительно сдерживает пыл ему в угоду, испытывая от своей нарочитой покорности особое тайное удовольствие. Мели, смакующий каждое движение, упивающийся красотой и отзывчивостью его мощного тела, заставляет шерифа погрузиться в безвольное оцепенение, почти в сон, но кровь Сархана при этом кипит, а от любой ласки, даруемой Мели, его жажда лишь усиливается. Жаркий шепоток, непристойное, алчное слияние губ, странные, непривычные, но адски возбуждающие прикосновения доводят его до дрожи, почти до слез. Стонущий, обезумевший от нетерпения Сархан не может понять, для чего Мельхис тратит на все это столько сил, чего он хочет, что ему на самом деле нужно, ведь это наверняка неспроста. Он на что-то рассчитывает, для чего-то пытается стать незаменимым, привязать к себе старшего шерифа своим утонченным бесстыдством, навсегда врезаться ему в память, в сердце, впечататься в плоть и душу…
Но в тусклом свете луны или одинокой лампы он видит на лице Мели блаженство. Почему? Ему нравится власть над Сарханом? Нравится ломать его, разрушать его чистоту, развращать, заставлять его бороться с нестерпимым соблазном, страдать и уступать снова и снова? Или нравятся судорожные вздохи и ругательства, нравится, как Сархан шепотом бранит его за то, что он тянет так долго, а сам хочет, чтобы это никогда не кончалось? Или нравится сам Сархан? Неужели толстяк не лжет? Так думает старший шериф, когда Мельхис, прикрыв глаза, нежно трется о него носом, щекочет ресницами («Как баба», — мысленно изрекает Сархан) и целует, целует бесконечно… Сердце Сархана при этом разрывается. Нет, не от боли, он просто не знает, как назвать щемящее, острое ощущение, от которого хочется то ли восторженно кричать, то ли плакать, то ли дышать полной грудью, то ли вообще не дышать, замереть без движения, прильнув к Мели. Оно так отличается от телесного, животного наслаждения, которое он испытывает! Их можно было бы связать воедино, признать, что одно питает другое, но он, Сархан, не вынесет этого, он умрет, настолько это чрезмерно. Это что-то лишнее, что-то очень заманчивое, но опасное и ненужное. Он не может так больше, это слишком мучительно, не надо…
Мельхис, видя его растерянность, приходит на помощь — приступает к самому главному, и Сархану становится легче: утолять безумное вожделение куда проще, чем выносить… неважно что, Сархан не хочет знать, как оно там называется, не желает ничего подобного чувствовать, он снова спорит сам с собой, пока еще возможно, убеждает себя не поддаваться, не углубляться в это. Ведь можно же просто отплатить совратителю Мели — позабавиться и уйти успокоенным, с ним очень приятно — вот и довольно, неужто этого Сархану, скромному, сдержанному, куда более добродетельному, чем его распутные шерифы, не хватит?
А Мели хорош, так хорош… Пламя разгорается все жарче, и Сархан растворяется в удовольствиях плоти. Вот так, и больше ничего не надо, ничего, особенно того самого, что грызет его, вызывает в нем непонятную тоску. А изредка ослабить узду даже старший шериф Аль-Бетиля может себе позволить. Он ведь не развращает девок, не вводит в искушение чужих жен, не брюхатит вдов и не платит шлюхам за их грязное ремесло! Он честен, а значит, то, что он делает, дозволено и не запретно.
Мели пробуждает его не спеша, со вкусом, словно исследует драгоценный фолиант или пробует любимые сладости. Сархан, привыкший добиваться желаемого с легкостью и сразу, мучительно сдерживает пыл ему в угоду, испытывая от своей нарочитой покорности особое тайное удовольствие. Мели, смакующий каждое движение, упивающийся красотой и отзывчивостью его мощного тела, заставляет шерифа погрузиться в безвольное оцепенение, почти в сон, но кровь Сархана при этом кипит, а от любой ласки, даруемой Мели, его жажда лишь усиливается. Жаркий шепоток, непристойное, алчное слияние губ, странные, непривычные, но адски возбуждающие прикосновения доводят его до дрожи, почти до слез. Стонущий, обезумевший от нетерпения Сархан не может понять, для чего Мельхис тратит на все это столько сил, чего он хочет, что ему на самом деле нужно, ведь это наверняка неспроста. Он на что-то рассчитывает, для чего-то пытается стать незаменимым, привязать к себе старшего шерифа своим утонченным бесстыдством, навсегда врезаться ему в память, в сердце, впечататься в плоть и душу…
Но в тусклом свете луны или одинокой лампы он видит на лице Мели блаженство. Почему? Ему нравится власть над Сарханом? Нравится ломать его, разрушать его чистоту, развращать, заставлять его бороться с нестерпимым соблазном, страдать и уступать снова и снова? Или нравятся судорожные вздохи и ругательства, нравится, как Сархан шепотом бранит его за то, что он тянет так долго, а сам хочет, чтобы это никогда не кончалось? Или нравится сам Сархан? Неужели толстяк не лжет? Так думает старший шериф, когда Мельхис, прикрыв глаза, нежно трется о него носом, щекочет ресницами («Как баба», — мысленно изрекает Сархан) и целует, целует бесконечно… Сердце Сархана при этом разрывается. Нет, не от боли, он просто не знает, как назвать щемящее, острое ощущение, от которого хочется то ли восторженно кричать, то ли плакать, то ли дышать полной грудью, то ли вообще не дышать, замереть без движения, прильнув к Мели. Оно так отличается от телесного, животного наслаждения, которое он испытывает! Их можно было бы связать воедино, признать, что одно питает другое, но он, Сархан, не вынесет этого, он умрет, настолько это чрезмерно. Это что-то лишнее, что-то очень заманчивое, но опасное и ненужное. Он не может так больше, это слишком мучительно, не надо…
Мельхис, видя его растерянность, приходит на помощь — приступает к самому главному, и Сархану становится легче: утолять безумное вожделение куда проще, чем выносить… неважно что, Сархан не хочет знать, как оно там называется, не желает ничего подобного чувствовать, он снова спорит сам с собой, пока еще возможно, убеждает себя не поддаваться, не углубляться в это. Ведь можно же просто отплатить совратителю Мели — позабавиться и уйти успокоенным, с ним очень приятно — вот и довольно, неужто этого Сархану, скромному, сдержанному, куда более добродетельному, чем его распутные шерифы, не хватит?
А Мели хорош, так хорош… Пламя разгорается все жарче, и Сархан растворяется в удовольствиях плоти. Вот так, и больше ничего не надо, ничего, особенно того самого, что грызет его, вызывает в нем непонятную тоску. А изредка ослабить узду даже старший шериф Аль-Бетиля может себе позволить. Он ведь не развращает девок, не вводит в искушение чужих жен, не брюхатит вдов и не платит шлюхам за их грязное ремесло! Он честен, а значит, то, что он делает, дозволено и не запретно.
Страница 49 из 74
