Правосудие превыше всего

— Это значит «приходящий в свете луны» — тайный возлюбленный. Ты сам — мое ночное светило, Сур, — тихо говорит он, пронзительно глядя на шерифа. — Моя единственная подлинная драгоценность. Я всем сердцем люблю тебя, мой мальчик…

Сархан не понимает, как это возможно — быть одновременно распутным и любящим, верит и в то же время не верит. Он не умеет говорить красиво, потому просто тяжело вздыхает и зарывается носом в черные волосы Мели, украшенные первой сединой.

Долго так продолжаться не может. Приходя в себя после свиданий, Сархан пытается мыслить ясно, понять, что творится с ним. Рядом с Мели он сходит с ума, до того ему хорошо, и чудовищно боится утратить расположение своего приятеля, но почему?! Что такого в этом толстяке? Если бы Мельхис был так же красив и силен, как Беким или… хм, ну вот хотя бы тот же Мерих, изрядно постаревший и потрепанный судьбой, но все еще по-своему привлекательный, то невероятное тяготение, которое Сархан испытывает к нему, можно было бы признать справедливым. Да, Мельхис умен, добр, богат, заботлив, он умеет убедить, умеет соблазнить и умеет утолить ту жажду, которую сам вызвал, притом утолить искусно и сполна, но в нем мало истинного мужества, мало достоинства, он слишком ленивый, рыхлый и избалованный, чтобы Сархан мог любить его и считать равным себе. В городе есть и другие влиятельные люди, но Сархан, могучий, свободолюбивый, гордый красавец Сархан почему-то бежит к Мели и только к Мели, точно преданный зверь к хозяину.

Так и есть: Мельхис просто загнал его в клетку, как животное, прикормил, приручил, приохотил к своим нескромным ласкам, но зачем? Для чего ему нужен Сархан? Все очень просто — для удовольствия. Мельхису хочется властвовать, и не над каким-то ничтожным рабом, а над самым могущественным в Аль-Бетиле человеком, над главным шерифом. Какое грязное упоение он, должно быть, испытывает, думая о том, что сам Сархан, перед которым трепещут сильные и слабые, юные и старые, буквально ест у него из рук и в томлении расстилается перед ним, точно шлюха, которой посулили полный кошель золота! «Я всем сердцем люблю тебя, мой мальчик»… Чушь! Не может Мельхис любить Сархана — не за что. Сархан не пресмыкался перед ним, как другие, не добивался его любви, напротив, отталкивал его, как только мог…

Вот оно что — это месть. Месть! Тонкая, коварная, хитрая, как и сам Мели, и страшная. Он не любит — он ждет. Изыскивает момент, когда сможет бросить привязавшегося к нему Сархана, сломать его одной рукой, точно сухой прутик, отвергнуть его, отшвырнуть, посмеяться над его растоптанной душой, над его оскверненным телом. А то и еще хуже — над его публичным позором. Ведь ничто не мешает Мельхису предать огласке их связь, когда он потеряет интерес к Сархану! И не просто предать огласке — то, что у первого хранителя порядка и первого городского богача одно покрывало, никого удивило бы, — ославить, обесчестить его, принародно раскрыть неприглядные его дела и черты, дабы все от него отступились и никто более не дарил ему любви. А пока нужный миг не настал, жирный, как свинья, торгаш играет со своим тигром, пользуется им для низменных утех…

У Сархана сжимается сердце от гнева и отчаяния. Ведь он поверил, поверил Мельхису! Он считал, что уж Мели-то не обманет его, что Мели искренен, Сархан отдал ему все, что у него было, всю страсть, всю свою… все свои чувства!

— Какой же я дурак… — шепчет он, меряя шагами пыльную улицу и не замечая ничего вокруг. — Какой дурак!

Сархан решает, что с него довольно. Не нужно более ходить к Мельхису, ни к чему кормить его собственным мясом и поить собственной кровью. Главный шериф Аль-Бетиля никому и никогда не позволит глумиться над собою! Хватит! Они оба зашли слишком далеко: и Мельхис заигрался с тигром, забыв о том, что перед ним матерый хищник, а не слепой котенок, и Сархан дозволил ему чересчур многое.

Но не проходит и дня, как сердце и плоть властно зовут его назад, в дом за оградой. Сархан сопротивляется изо всех сил — и опять идет к Мельхису, а едва влюбленный Мели обнимает его, едва Сархан вдыхает родной запах, едва соприкасаются их тела и сливаются уста, все стремительно летит в Шио — все решения, все сомнения, все, казалось бы, разумные доводы. Более того, чувствуя нежность Мели, слушая его откровенный шепот, глядя в его глаза, лучащиеся страстью и восторгом, Сархан уже не верит сам себе — он верит ему, своему доброму толстячку. Он желает только одного: снова и снова осязать Мели, смотреть на него, самозабвенно внимать пылким речам, жадно дышать, уткнувшись ему в шею или мягкие волосы… А уходя от него, Сархан ненавидит себя, понимая, что опять попался, словно последний недоумок, что развратный купчина в очередной раз обвел его вокруг пальца.