Правосудие превыше всего

— Ты опять за свое? — он злится на Мельхиса. — Хочешь еще помучить меня, да, Мели?

Он обрывает сам себя и, махнув рукой, всей тяжестью наваливается на Мели. Нагота к наготе, дыхание к дыханию… Наконец-то! Сархан не знает, сон это или явь, и знать не хочет. Он зарывается носом в волосы друга и с наслаждением принюхивается. К аромату Мели примешиваются какие-то незнакомые запахи — запахи чужого места, чужого города…

— Мельхис, — несколько минут спустя произносит Сархан, ненадолго перестав целовать плечо и шею любовника, — где тебя носили пустынные ветра? Я верю, что ты был далеко, но как, во имя ада, как ты попал туда?! Ни лошадей, ни слуг, ни поклажи — ничего! Выдай же мне секрет.

— Секрета нет, мой дорогой, — улыбается Мельхис в полумраке, — но есть могущественные друзья — сильные маги, способные открыть для меня портал в иную землю.

— Портал?! Мели, дурак, ты знаешь, сколько это стоит?! — Сархан осекается, понимая, что сказал нелепость. Уж Мельхис-то знает об этом лучше…

— Мне это не стоит ничего, Сур, — устало говорит Мели, и голос его становится каким-то бесцветным. — Ведь им это нужно больше, чем мне.

Сархан приподнимается и недоуменно смотрит на него.

— Ну-ка, господин Мельхис, рассказывай, — велит он. — Выкладывай все без утайки.

Они садятся рядом, укрывшись от ночной свежести одеждами и согреваясь теплом друг друга.

— Прости меня, Сур, — тихо говорит Мели, — я не вправе чрезмерно распространяться о том, где был и что делал.

— Признайся хоть, что это было за город, который пахнет так странно, — Сархан снова обнюхивает его. — Шахибдия? Карталь? Или Аль-Рубит?

При упоминании Аль-Рубита Мельхис гневно выпрямляется. Сархан никогда еще не видел его таким — Мели почти разъярен.

— Ни-ког-да, — отчеканивает он холодно и решительно, — никогда ноги моей больше не будет в этом проклятом городе! Не говори о нем при мне, Сур.

— А что так? — подначивает Сархан. Мельхис серьезно смотрит на него, и шериф понимает, что насмехаться над толстяком сейчас опасно.

— На свете есть вещи, мой дорогой, — убежденно произносит Мели, — которые никому не дозволены. Существует незримая грань, кою нельзя переступать, кем бы ты ни был, как бы много ни знал, какими бы благими ни были твои намерения.

— И чем же тебя обидел Аль-Рубит?

— Тем, что многие живущие в нем нарушили этот завет и дошли до страшных преступлений. Когда-то я был учеником — там, в Аль-Рубите. Я родом из тех мест, Сур, и хорошо, слишком хорошо знаю нравы этого города. Мать мою, по одной из ветвей ведущую род свой от самого короля Терселина, девочкой похитили под Уайтклиффом и привезли в Аль-Рубит как рабыню. Едва созрев, она стала первой наложницей в доме отца, избравшего ее за красоту лица, белизну тела и знатность имени, но прожила мало — не снесла тоски по дому и родным, не смогла смириться с жестокостью нравов и безверием, царящими вокруг. От жары, неволи и неутешной скорби матушка постоянно хворала, а отец не отпускал ее на родину даже на время, хоть, кажется, и любил ее по-своему. Он все время терзал ее своей страстью, ни дня не мог провести без нее и не хотел брать себе никакую другую женщину… Я обещал помочь матушке, когда обрету право распоряжаться в доме, но не успел. Мое рождение ненадолго удержало ее на свете, она лелеяла и оберегала меня, но однажды слегла и более не поднялась. Сердце мое умерло вместе с нею, Сур, — так я думал тогда… После ее кончины я, еще почти мальчишка, покинул Аль-Рубит. Отец всегда был своенравен и капризен, но когда его любимая игрушка — тело моей матери — сломалась безвозвратно, он словно потерял рассудок. Я сбежал, когда понял то, что понимала она, и увидел, чем занимаются мои наставники и мой собственный родитель.

— Что же это было? — спрашивает Сархан уже без насмешки.