Правосудие превыше всего

— Страшная магия. Куда более страшная, чем призывание демонов, хотя и этому в красном городе многие отдали дань. Истязания — такие, что не снились нашим палачам. Вливание крови демонов людям, живым людям, Сур! Попытки связать в одно зверей и людей, тоже живых, страдающих от невыносимой боли и ужаса… Плевать им было, как ты говоришь. Плевать на муки, на вопли и слезы, на мольбы о пощаде, на изувеченные тела и души, на свалку трупов в пустыне и лабораториях под городом. Поверь, никакие пытки, известные нашим душегубам, не идут в сравнение с тем, что делали — во имя познания! — мои учителя и мой собственный отец. Они сами лишились души, мой дорогой. Превратились даже не в демонов — в големов, в движущиеся статуи, предназначенные для убийства, и я ушел. Никогда, никогда я не испачкаю рук в этой нечистоте! Потому и все бросил, хотя меня принуждали остаться. Возможно, со мной сделали бы то же самое, что с несчастными пленниками… Лучше уж быстрая смерть в нашей темнице или на городской площади, Сархан. Я потерял наследство, потерял будущее звание воина и мага, потерял первых малолетних учеников, которым мне дозволяли помогать, таких милых, таких славных, и право творить могучие артефакты, потерял дом и возможность плакать на могиле матери — я потерял все. Останься я там, смирись я — и я был бы несравненно богаче, чем сейчас, Сур, и занимал бы куда более высокое место, но я не способен заплатить за это собственной душой и никогда туда не вернусь. Я даже не знаю, жив ли мой безумный отец.

Сархан отчего-то невольно гордится своим толстячком.

— А кто твой отец, Мели? — с любопытством спрашивает он. Мели качает головой:

— Я не хочу произносить его имя, Сур, хотя ты, возможно, и слышал его. Одаренный высокопоставленный маг, но человек жестокий, сластолюбивый и предельно тщеславный, он был одним из тех, кто призвал считать творящиеся в Аль-Рубите зверства опытами во имя просвещения, оправдал и себя самого, свою склонность мучить других и предаваться страстям без меры… Он и слуг, и наложниц после матушки подбирал себе под стать — черствых сердцами, лживых, способных ради выгоды возлечь с кем угодно, а за плату совершить любое злодеяние, и меня пытался сделать своим подобием. Начал подсылать ко мне самых распутных рабынь, едва мне исполнилось тринадцать…

Сархан морщится от отвращения.

— С тех пор ты избегаешь баб, да, Мели?

— Да, — признается Мельхис. — Быть может, встреться мне добросердечная разумная девица или женщина, способная дарить тепло и любовь, как моя мать, все повернулось бы иной стороной, Сур. Но я знал только таких — подкупленных, бесчестных и глупых. Зато теперь у меня есть ты, — извиняющимся голосом добавляет он, — так что все к лучшему. Но тогда я оставил Аль-Рубит, и если бы не мое умение торговать и не помощь добрых друзей, я пропал бы. Я много странствовал, Сур, и наконец Аль-Бетиль приютил меня.

— Но если нынче ты был не в Аль-Рубите, то…

— Я был в Аль-Имрале. В чудном городе, полном диковинок. Там могло бы пригодиться мое искусство, успей я закончить обучение и стать мастером артефактов.

— Продавал или покупал?

— Ни то ни другое. На самом деле я отправился туда по просьбе архонта Белкета.

— По чьей просьбе?!

Черный гонец из темного дворца. Так-так… Сархан опасливо смотрит на своего друга:

— Мельхис, кто ты?! — повторяет он то, что уже спрашивал однажды.

— До сегодняшнего дня я был посланником Белкета, Сур, его голосом. Более не смогу. Я потерял его доверие.

— Погоди. Ты что, некромант?!