Превратности колдовства

Я действительно заорал, не вытерпев под конец промывания разодранных, воспаленных и разъеденных солью коленей — и только вцепившаяся мне в челюсти ладонь не дала переполошить соседей и стать причиной вызова полиции. И уже на обработку зеленкой я мог лишь скулить и всхлипывать, дергая ногами — но Кириэль ловко наносил ваткой средство антисептики, куда надо, не промахиваясь.

— Тихо… тихо… — Ноа тяжело дышал мне в шею, не обращая внимания на мое сопротивление и то, как я царапал его руки, и повторял это слово с одинаковой ровной интонацией, будто молитву. — Тихо-тихо… тихо…

Мне хотелось разбить ему нос, проорать в лицо про то, как я его ненавижу и не хочу видеть. От меня еще попахивало рвотой, а его руки и он сам пропахли этим подвалом, металлический запах крови из сдиров на запястьях напоминал о металле цепей, наручников и труб… и того чертового вентиля, впивавшегося мне в позвоночник при всякой попытке приподняться на коленях.

Если бы от него пахло еще и солью, это было бы уже слишком…

— Перенеси его к нему в комнату, я принесу поесть.

Парень подхватил меня под спину и под пятую точку. Осторожно и отнюдь не грубо, как можно ожидать от инквизитора в отношении ведьмы. И в кровать меня не швырнул, а опустил на нее. Да и одеялом накрыл по шею.

Но поглаживания по щеке я все равно избежал.

— Ты ведь не умрешь? — в его взгляде страх… только вот чего или кого, неясно.

— Не дождешься, — просипел я севшим голосом, отвернув торопливо лицо к стене, потому как на глазах опять навернулись слезы.

Кровать немного просела под еще одним весом. Пару минут он сидел молча и не подавал признаков активности. А потом вытер пальцами мокрые следы с моей щеки.

— Говорят, колдуны не могут проливать слезы…

— Ну а я вот… проливаю, — шмыгнул я носом и торопливо накрылся одеялом с головой: «Уйди же ты наконец!».

Я не хотел сейчас его видеть. Я не хотел ничьей компании сейчас, раз на то пошло. Даже Барбарис, забравшийся ко мне даже под одеяло, был выпнут на пол обратно. Раздражало всё. И все… Даже я сам себя раздражал этими соплями.

По тумбочке стукнули пара тарелок и кружка.

— Выйдем-ка, — обронил Кириэль — и они с Ноа удалились, прикрыв дверь и оставив меня в одиночестве.

И я наконец смог прикорнуть, едва услышав тишину.

Глава 7. Охотничьи удары и неожиданности

Ведьма. Ею действительно оказался тот, в ком я этот порок подозревал с первого взгляда, но потом отмел, как глупость. Вернее, им. Ведьмаком или колдуном. Тем, за кем охотились поколения моей семьи, за кем охотился и кого изобличал мой отец — и должен был изобличать я в итоге.

Но что же делать теперь? Я был отвергнут догмами и моралью того мира, постарался забыть — но теперь столкнулся с тем, что не могу отнести ни к одной из моралей. Ведьмы всегда мне виделись в резко отрицательном свете, язвой на теле человеческого общества — так почему же Руфин оказался одним из таких? Он никогда не был злом, не отравлял воду, не приносил несчастья окружающим. Да, зачастую он был сущим врединой, а уж в какую сумму мне влетел погром в квартире — и вовсе промолчу. Но чтобы это оказалось маской… Нет, это невозможно, этого не может просто быть.

Из всех партнеров, которых я цеплял, только этот рыжий смог дотянуться до той тоски, терзавшей меня, до того груза, тянувшего меня в омут одиночества. Он принял меня без гарантий, смог отогреть и вернуть доверие к людям.

Неужели я ошибался? Ошибался в том, что колдовство присуще только таким бездушным существам, каких мой отец пытал, а потом уничтожал…

Я думал, что уже кошмар — попасть в ситуацию, когда тот, кого я считал самым близким, оказался тем, кого я относил ко злу. Но кошмар начался тогда, когда мой отец принес соль. Ему нравилось пытать ведьм солью — за какой-то день можно было довести их до того, что они сами просили костра или милосердного утопления. И этот способ действительно изощрен. Я бы даже оценил, если бы это напрямую не затрагивало Руфина и не сводило его с ума.

Много часов наблюдения за тем, как он мучился и извивался, как змея на сковородке, как кричал и проклинал меня и мою семью всем, на чем мир стоит, наглядно показали мне, насколько неприглядно так называемое «ремесло» инквизитора. Когда на моих глазах пытали того, в ком я души не чаял все эти полгода, кого прощал с легким сердцем, чьего друга терпел; мне хотелось трусливо сдохнуть — только бы не наблюдать, не висеть безвольным грузом на цепях и не отвечать оскорблениями на оскорбления только потому, что не было сил выносить раздавливающую и разрывающую боль в груди и голове. Моя голова готова была взорваться…

И впервые за последние годы я молился. Молился о том, чтобы это прекратилось поскорее. Это было еще бóльшим Адом по сравнению с тем, что мне приходилось переживать раньше.

Бессознательные стоны и бормотания Руфина резко стихли, чем меня напугали до чертиков — но еще больше меня напугала знакомая фигура, присевшая перед ним на корточках и откидывающая волосы с его лица.