Не рекомендуется читать, оставляет тяжелое чувство. Чокнутый. День.
50 мин, 19 сек 7584
Ну, вот тебе и семейная идиллия! Гуськом вниз по лестице, стараясь не шуметь и побыстрее проскочить мимо дверных глазков.
Да мы и не женились по-настоящему, свадьбы не было. Пошли к баптисту знакомому или как его там… свидетелю Иеговы, он и обвенчал. За пару минут.
Мой муж подошел к окну, залез на подоконник и осторожно посмотрел вкось на улицу. Шепотом сказал: «Наш подъезд их заинтересовал. Сейчас, наверное, в дверь звонят — если они, конечно, не к кому-то другому.» А я только киваю в ответ, и то — с трудом.
Доходим до первого этажа (и чего нам на лифте не спуститься…
— Сначала я выхожу, иду направо и жду тебя у телефонной будки, через 20 секунд — ты, — говорит отрывисто.
А мне уже все равно, как во сне — Хорошо, милый.
Он на меня взглянул сумасшедше и открыл замок двери.
Начинаю считать. Сердце стучит, а в голове — ни единой мысли. Разве что о сосисках и пельменях, которые в холодильнике у нас остались. Он ведь совсем худой, как из Бухенвальда, подкормить его надо хотя бы чуточку.
Ой, а сколько секунд прошло? Кажется, я больше, чем надо, прождала. Как тут дверь открывается? Темно, надо защелку наощупь искать. Открываю. Передо мной — Чокнутый. Совсем.
Я.
Время ушло. Я замечаю движение: переодетый в санитара здоровый толстый мент идет к подъезду, где за дверью стоит Тонка. Всё. Надо немного «перейти», чтобы спасти ее. Главное — выйти потом обратно… Какие-то люди на скамьях сидят, скамьи — поцарапанные, протертые. Когда-то, видимо, были лаком покрыты и вытирались не только людской одеждой. Тонку плохо видно. Я стараюсь сидеть так, чтобы она меня могла увидеть — но она как прикованная смотрит на судью.
Та что-то спрашивает.
Слава богу, что я сзади сижу, меня пока никто не узнал. Вон там, судя по черной «вдовьей» шапочке, в первом ряду — мать Тонки, рядом с ней — какой-то мужчина (стрижка — ежик).
Почему Тонка не посмотрит налево? Я специально сижу прямо, смотрю на нее поверх голов неизвестных мне людей. Запах из коридара, это точно, у них на втором этаже столовая, рыбным супом пахнет. В сочетании с запахом мокрой осенней одежды рождается редкая по отвратительности вонь. Кажется, ее чувствую только я — никто больше не принюхивается и не вертит носом в поисках источника раздражающего запаха.
Судья — худая женщина лет сорока — бодро поднимается, начинает говорить. Говорит хорошо, четко, не торопится, не запинается.
Я смотрю на Тонку.
«… приговорить Ченоводскую Анастасию Павловну к 10 годам с отбыванием в исправительной колонии общего режима»… Тонка не двигается, словно не расслышала приговора. Не отводит глаз от судьи, это длится, наверно, полминуты. За это время — шевеление в зале, робкие пародии на негодующие возгласы.
Наконец она оборачивается к двери, видит меня — я ловлю ее взгляд: отрешенность, пустота, никакого выражения.
Мы опять вдвоем, но не уверен, что она это сознает.
Я молча шевелю губами, успокаиваю ее, в это время ее заслоняют, а я оказываюсь в унылом, слабо освещенном коридоре. У дверей кучкуются люди в темных пальто, мне совсем не нужно их внимание. Все равно выход с этажа только один — по лестнице; лифт не работает, это я знаю точно.
Интересно, они оба будут сопровождать ее или как? Я непринужденно, как мне кажется, прислоняюсь плечом к стенке и опускаю обе руки в карманы, как бы за сигаретами. Там у меня две «бабочки», я смогу их раскрыть за 1 секунду.
«Сейчас, сейчас, — захлебываясь, шипит во мне какой-то голос, — сейчас или никогда!» За рулем сидит худосочный такой хачик, нос худой, щеки впалые, машина — жигули,«четверка», если не ошибаюсь. Сидит, словно кого ждет, даже не курит. Открываю «дверцу пассажира»: «Заводи, быстро, и поехали!» Тонка уже сидит сзади, на нее лучше не смотреть. Пистолет к брюху, смотрю ему в глаза — испугался, уже суетливо вертит ключом зажигания.
«Ну, ну, — во всю мочь орет кто-то внутри меня, — бежим, быстрее!» Едем вперед, быстро. План бегства у меня в голове, только его трудно различить за громким сердцебиением.
Хачик ведет машину нервно, не плавно. А, я же ему к свитеру пушку прижал. Отодвигаю пистолет к своему бедру, дуло — на армянина: молодой парень, может даже не спекулянт.
«Едешь со скоростью 70 километров в час, — то ли говорю, то ли шиплю я, — прямо по улице, никуда не сворачивая и не перестраиваясь.» Потом как культурные люди поймали тачку. Я уже подумал о бегстве за город, или в другой город, но денег мало и вообще — в любом пригороде неуемные сексоты III управления нас, приезжих, сразу вычислят и с удовольствием выдадут.
«На остановке высадить?» — Да.
Лезу в карман за пятихаткой, стараясь, чтобы не был заметен «макаров» за ремнем.
— Спасибо, до свиданья, — интеллигентно беру Тонку под руку и отвожу за остановку.
«Ты согласна с моими действиями? Лучше смерть вдвоем, чем 10 лет тюряги по-отдельности в одиночку.» — Да, наверно… не знаю.
Я весь горячий, сердце бешено колотиться, морда, наверно, красная, а она — бледная как больная анемией, едва стоит, отрешенность в глазах сменилась шоком.
Да мы и не женились по-настоящему, свадьбы не было. Пошли к баптисту знакомому или как его там… свидетелю Иеговы, он и обвенчал. За пару минут.
Мой муж подошел к окну, залез на подоконник и осторожно посмотрел вкось на улицу. Шепотом сказал: «Наш подъезд их заинтересовал. Сейчас, наверное, в дверь звонят — если они, конечно, не к кому-то другому.» А я только киваю в ответ, и то — с трудом.
Доходим до первого этажа (и чего нам на лифте не спуститься…
— Сначала я выхожу, иду направо и жду тебя у телефонной будки, через 20 секунд — ты, — говорит отрывисто.
А мне уже все равно, как во сне — Хорошо, милый.
Он на меня взглянул сумасшедше и открыл замок двери.
Начинаю считать. Сердце стучит, а в голове — ни единой мысли. Разве что о сосисках и пельменях, которые в холодильнике у нас остались. Он ведь совсем худой, как из Бухенвальда, подкормить его надо хотя бы чуточку.
Ой, а сколько секунд прошло? Кажется, я больше, чем надо, прождала. Как тут дверь открывается? Темно, надо защелку наощупь искать. Открываю. Передо мной — Чокнутый. Совсем.
Я.
Время ушло. Я замечаю движение: переодетый в санитара здоровый толстый мент идет к подъезду, где за дверью стоит Тонка. Всё. Надо немного «перейти», чтобы спасти ее. Главное — выйти потом обратно… Какие-то люди на скамьях сидят, скамьи — поцарапанные, протертые. Когда-то, видимо, были лаком покрыты и вытирались не только людской одеждой. Тонку плохо видно. Я стараюсь сидеть так, чтобы она меня могла увидеть — но она как прикованная смотрит на судью.
Та что-то спрашивает.
Слава богу, что я сзади сижу, меня пока никто не узнал. Вон там, судя по черной «вдовьей» шапочке, в первом ряду — мать Тонки, рядом с ней — какой-то мужчина (стрижка — ежик).
Почему Тонка не посмотрит налево? Я специально сижу прямо, смотрю на нее поверх голов неизвестных мне людей. Запах из коридара, это точно, у них на втором этаже столовая, рыбным супом пахнет. В сочетании с запахом мокрой осенней одежды рождается редкая по отвратительности вонь. Кажется, ее чувствую только я — никто больше не принюхивается и не вертит носом в поисках источника раздражающего запаха.
Судья — худая женщина лет сорока — бодро поднимается, начинает говорить. Говорит хорошо, четко, не торопится, не запинается.
Я смотрю на Тонку.
«… приговорить Ченоводскую Анастасию Павловну к 10 годам с отбыванием в исправительной колонии общего режима»… Тонка не двигается, словно не расслышала приговора. Не отводит глаз от судьи, это длится, наверно, полминуты. За это время — шевеление в зале, робкие пародии на негодующие возгласы.
Наконец она оборачивается к двери, видит меня — я ловлю ее взгляд: отрешенность, пустота, никакого выражения.
Мы опять вдвоем, но не уверен, что она это сознает.
Я молча шевелю губами, успокаиваю ее, в это время ее заслоняют, а я оказываюсь в унылом, слабо освещенном коридоре. У дверей кучкуются люди в темных пальто, мне совсем не нужно их внимание. Все равно выход с этажа только один — по лестнице; лифт не работает, это я знаю точно.
Интересно, они оба будут сопровождать ее или как? Я непринужденно, как мне кажется, прислоняюсь плечом к стенке и опускаю обе руки в карманы, как бы за сигаретами. Там у меня две «бабочки», я смогу их раскрыть за 1 секунду.
«Сейчас, сейчас, — захлебываясь, шипит во мне какой-то голос, — сейчас или никогда!» За рулем сидит худосочный такой хачик, нос худой, щеки впалые, машина — жигули,«четверка», если не ошибаюсь. Сидит, словно кого ждет, даже не курит. Открываю «дверцу пассажира»: «Заводи, быстро, и поехали!» Тонка уже сидит сзади, на нее лучше не смотреть. Пистолет к брюху, смотрю ему в глаза — испугался, уже суетливо вертит ключом зажигания.
«Ну, ну, — во всю мочь орет кто-то внутри меня, — бежим, быстрее!» Едем вперед, быстро. План бегства у меня в голове, только его трудно различить за громким сердцебиением.
Хачик ведет машину нервно, не плавно. А, я же ему к свитеру пушку прижал. Отодвигаю пистолет к своему бедру, дуло — на армянина: молодой парень, может даже не спекулянт.
«Едешь со скоростью 70 километров в час, — то ли говорю, то ли шиплю я, — прямо по улице, никуда не сворачивая и не перестраиваясь.» Потом как культурные люди поймали тачку. Я уже подумал о бегстве за город, или в другой город, но денег мало и вообще — в любом пригороде неуемные сексоты III управления нас, приезжих, сразу вычислят и с удовольствием выдадут.
«На остановке высадить?» — Да.
Лезу в карман за пятихаткой, стараясь, чтобы не был заметен «макаров» за ремнем.
— Спасибо, до свиданья, — интеллигентно беру Тонку под руку и отвожу за остановку.
«Ты согласна с моими действиями? Лучше смерть вдвоем, чем 10 лет тюряги по-отдельности в одиночку.» — Да, наверно… не знаю.
Я весь горячий, сердце бешено колотиться, морда, наверно, красная, а она — бледная как больная анемией, едва стоит, отрешенность в глазах сменилась шоком.
Страница 9 из 14
