Не рекомендуется читать, оставляет тяжелое чувство. Чокнутый. День.
50 мин, 19 сек 7585
Зыркаю утайкой по сторонам — вроде никто на нас не обращает внимания, все на краешке тротуара сгрудились, вглядываются вдаль. Парень с тупым взглядом и сигаретой ведет неспешную беседу со своим собратом, они с видом бесконечного смирения смотрят на толпу, ждущую троллейбуса.
«Все будет хорошо, не беспокойся, я все организую».
Спали в болерной. Со мной была маленькая фомка, я привычными движениями отогнул петли, а потом постарался так закрыть пыльную коричневую дверь, чтобы гвозди встали в свои места и никто снаружи ничего не заметил.
Теперь оставалось боятся только сантехника, но едва ли он захочет возиться в подвале после окончания рабочего дня.
В подземелье было относительно чисто: ни мышей, ни насекомых. Воздух сырой от пара, вырывавшегося из старых труб, но бетонный пол сухой. Не раздеваясь, мы примостились к двум большим черным трубам с горячей водой, полусидя-полулежа. Принцесса молчала, и это было непривычно и страшно.
«До утра нас точно никто не побеспокоит, — я попытался ее ободрить, — а там выйдем и поищем пожрать. В кафетерий какой-нибудь зайдем, они с 9 работают». Тонка как-то безучастно кивнула и заерзала у трубы, чтобы поудобнее расположиться. Я обнял ее и подставил свое плечо для головы — не самая худшая подушка.
Свет не выключался, да и побаивались мы оставаться в кромешной темноте. По одной работающей лампе на каждый отсек, яркий свет, однако, не проникал в тени, отбрасываемые трубами и бетонными коробами. Главное, чтобы не было крыс. Крысы и мыши — это неприятно, да и Тонка боится.
«Ты поспи, я пока так посижу, хорошо?» — Ага.
Кажется, я заснул. Лампа светила все так же ярко, но почему-то все было как в тумане. Я осмотрелся: вокруг все тихо-спокойно, никаких крыс. Слава богу! Принцесса тихо дышала у меня на плече. Или не дышала? Я скосил глаза: на месте головы Тонки была мозаика. Все кусочки лица перемешались друг с другом, составив красно-черно-белую рябь. От ужаса я закричал. Нужно срочно собрать лицо обратно, пока она не проснулась и не увидела себя. Я осторожно, но плотно обхватил ее голову и попытался губами передвинуть каждый кусочек на его место. Главное — ее не разбудить. Кусочки начали перемещаться, создавая подобие прежнего облика, оставляя на стыках капельки крови и какой-то черной жидкости. Только бы частички не рассыпались! Я подышал на пестрое дискретное лицо, надеясь, что пар дыхания поможет заживить ранки, и позвал ее по имени. По тонкиному лицу прошла волна, она сначала подняла брови и потянулась, лишь затем открыла глаза. Все кусочки заняли свое место, лицо было розовое и гладкое, только подозрительное покраснение внизу уха.
— Ты что? Уже утро?
— Нет, наверное, нет.
— Сколько времени?
— Щас посмотрю. Ээ… без двадцати три.
— Она вздохнула и заурчала. «Ты спал?» — Я? Наверное, да.
— Почему у тебя так сердце бьется? Что-нибудь приснилось?
— Да, приснилось, просто сон.
— Ложись сюда, ко мне на колени. Ложись!
— Хорошо.
А мне Андрюха тоже страшилки рассказывал: ему снилось много чего, когда его колоть только начали… потом прошло. Да. Помню, про шарики. У нас на этаже лампы ярко горели очень — ватт 100, наверно, не меньше; а в палатах, в камерах этих чертовых, темнота, и в тамбурах — темень. Вот лежим мы рядом, ну, кровати рядом стояли, когда дежурный уйдет за ночным обходом, я перевернусь к нему головой, и трепемся. Хорошо! Никому не слышно. Когда вдвоем, знаешь, темнота не страшная, даже если колес неправильных много наглотаешься.
Так вот, рассказ его. Словно еду, говорит, в метро (опять это метро, жуткое место, нельзя его стороной обойти никак), и темно очень в вагоне, ну, я прикорнул, задремал так немного. И вокруг народ дремлет: лампочки где притихли, где — лопнувшие, вобщем — самая для сна обстановка. И просыпаюсь от того, что чего-то в глазу мешает, словно задеваю глаз чем-то. Открываю глаза, откидываюсь головой немного назад, рукой у переносицы тру… Опп! Шарик, который вроде как в глаз тыркался, из рук — шлеп на пол. По ощущению — мягкий, словно скользкий, как из нежнейшей резины и в клейстере. И смотрю: он сам собой-то прыг, да покатился под сиденье напротив. А я за ним, на рефлексе — раз! ногой его, прижал, а нога у меня голая почти, в одних носках. И он под напором как словно даже не знаю что — как глаз человечий или как яйцо очищенное и в «мешочек» сваренное — прысь!
Взорвалось, то бишь лопнуло. А там внутрях жидкость клейкая, а в ней — Что-то. Маленькое, но движущееся, живое и, знаешь, опасное, страшное даже. И вроде как эта гадость в меня проникнуть пытается — через носок, через кожу. А я боюсь этого, отпрыгиваю, отряхиваю ногу, руки тру зачем-то… Вот не помню, проникла эта дрянь ко мне или нет… Или успел я… проснуться.
Принцесса.
«Все будет хорошо, не беспокойся, я все организую».
Спали в болерной. Со мной была маленькая фомка, я привычными движениями отогнул петли, а потом постарался так закрыть пыльную коричневую дверь, чтобы гвозди встали в свои места и никто снаружи ничего не заметил.
Теперь оставалось боятся только сантехника, но едва ли он захочет возиться в подвале после окончания рабочего дня.
В подземелье было относительно чисто: ни мышей, ни насекомых. Воздух сырой от пара, вырывавшегося из старых труб, но бетонный пол сухой. Не раздеваясь, мы примостились к двум большим черным трубам с горячей водой, полусидя-полулежа. Принцесса молчала, и это было непривычно и страшно.
«До утра нас точно никто не побеспокоит, — я попытался ее ободрить, — а там выйдем и поищем пожрать. В кафетерий какой-нибудь зайдем, они с 9 работают». Тонка как-то безучастно кивнула и заерзала у трубы, чтобы поудобнее расположиться. Я обнял ее и подставил свое плечо для головы — не самая худшая подушка.
Свет не выключался, да и побаивались мы оставаться в кромешной темноте. По одной работающей лампе на каждый отсек, яркий свет, однако, не проникал в тени, отбрасываемые трубами и бетонными коробами. Главное, чтобы не было крыс. Крысы и мыши — это неприятно, да и Тонка боится.
«Ты поспи, я пока так посижу, хорошо?» — Ага.
Кажется, я заснул. Лампа светила все так же ярко, но почему-то все было как в тумане. Я осмотрелся: вокруг все тихо-спокойно, никаких крыс. Слава богу! Принцесса тихо дышала у меня на плече. Или не дышала? Я скосил глаза: на месте головы Тонки была мозаика. Все кусочки лица перемешались друг с другом, составив красно-черно-белую рябь. От ужаса я закричал. Нужно срочно собрать лицо обратно, пока она не проснулась и не увидела себя. Я осторожно, но плотно обхватил ее голову и попытался губами передвинуть каждый кусочек на его место. Главное — ее не разбудить. Кусочки начали перемещаться, создавая подобие прежнего облика, оставляя на стыках капельки крови и какой-то черной жидкости. Только бы частички не рассыпались! Я подышал на пестрое дискретное лицо, надеясь, что пар дыхания поможет заживить ранки, и позвал ее по имени. По тонкиному лицу прошла волна, она сначала подняла брови и потянулась, лишь затем открыла глаза. Все кусочки заняли свое место, лицо было розовое и гладкое, только подозрительное покраснение внизу уха.
— Ты что? Уже утро?
— Нет, наверное, нет.
— Сколько времени?
— Щас посмотрю. Ээ… без двадцати три.
— Она вздохнула и заурчала. «Ты спал?» — Я? Наверное, да.
— Почему у тебя так сердце бьется? Что-нибудь приснилось?
— Да, приснилось, просто сон.
— Ложись сюда, ко мне на колени. Ложись!
— Хорошо.
А мне Андрюха тоже страшилки рассказывал: ему снилось много чего, когда его колоть только начали… потом прошло. Да. Помню, про шарики. У нас на этаже лампы ярко горели очень — ватт 100, наверно, не меньше; а в палатах, в камерах этих чертовых, темнота, и в тамбурах — темень. Вот лежим мы рядом, ну, кровати рядом стояли, когда дежурный уйдет за ночным обходом, я перевернусь к нему головой, и трепемся. Хорошо! Никому не слышно. Когда вдвоем, знаешь, темнота не страшная, даже если колес неправильных много наглотаешься.
Так вот, рассказ его. Словно еду, говорит, в метро (опять это метро, жуткое место, нельзя его стороной обойти никак), и темно очень в вагоне, ну, я прикорнул, задремал так немного. И вокруг народ дремлет: лампочки где притихли, где — лопнувшие, вобщем — самая для сна обстановка. И просыпаюсь от того, что чего-то в глазу мешает, словно задеваю глаз чем-то. Открываю глаза, откидываюсь головой немного назад, рукой у переносицы тру… Опп! Шарик, который вроде как в глаз тыркался, из рук — шлеп на пол. По ощущению — мягкий, словно скользкий, как из нежнейшей резины и в клейстере. И смотрю: он сам собой-то прыг, да покатился под сиденье напротив. А я за ним, на рефлексе — раз! ногой его, прижал, а нога у меня голая почти, в одних носках. И он под напором как словно даже не знаю что — как глаз человечий или как яйцо очищенное и в «мешочек» сваренное — прысь!
Взорвалось, то бишь лопнуло. А там внутрях жидкость клейкая, а в ней — Что-то. Маленькое, но движущееся, живое и, знаешь, опасное, страшное даже. И вроде как эта гадость в меня проникнуть пытается — через носок, через кожу. А я боюсь этого, отпрыгиваю, отряхиваю ногу, руки тру зачем-то… Вот не помню, проникла эта дрянь ко мне или нет… Или успел я… проснуться.
Принцесса.
Страница 10 из 14
