Не рекомендуется читать, оставляет тяжелое чувство. Чокнутый. День.
50 мин, 19 сек 7587
Вот оно, самое странное-то: идешь вроде по грязи, по лужам, небо — хмурое, свинцовое, а в душе — весна. Бугай в кожаной куртке Чокнутого плечом задел — тот выругался громко, но без мата, потом глаза к небу поднял и сразу же опустил. А мне — смешно. Бежим куда-то голодные, ноги у меня скоро промокнут — туфли-то давно не новые, — а настроение такое, что встать и петь!
Ты улыбаешься? — Это он, бедный, спрашивает. Ему снова стыдно, что меня в такое дело втянул, и я теперь с ним как беженка мыкаюсь. Вот смешной! Мне же весело!
— Смотри, заяц! — На витрине универмага игрушки мягкие выставили, большинство — страшенные и грустные, а есть и хорошие, веселые.
Улыбается вымученно: Классный заяц.
— Он на тебя похож, такой же взъерошенный, никогда не причесывается.
— Неправда, — шутит, — я на прошлой недели расчесывался, пальцами.
Как-то мы от всех прохожих отделяемся: все бегут, или в себя погружены, или как бешеные тараторят. А мы с ним идем неторопясь под ручку, как муж и жена на прогулке. Но никто на нас не смотрит: так, бросят взгляд и дальше бегут, не успев разглядеть. Оно и к лучшему, конечно: вдруг нас уже в розыск объявили и портреты вывесили?
Осторожно, ноги промочишь!
— Ой, лужа… глубокая.
— Ээх, куда ты смотришь? Давай я тебе помогу.
Чокнутый, вечер.
— Как думаешь, сколько щас времени?
— Наверно, около 11.
— Что-то холодно.
— Мы сейчас в один схрон заглянем. Там хорошая тусовка. По крайней мере, раньше была. Не выдадут, потому что если начнут выдавать, то у всех проблемы с милицией или армией будут.
— Как скажешь. Ты решай.
— Там тебе понравится. Народ наш, веселый. Правда, наркотиками иногда злоупотребляют, но это дело молодое… — А тебя они знают?
— Да, конечно.
Налево в арку, вглубь двора до детского сада, вдоль его решетчатого забора до труб, по ним — налево до входа в подземную теплотрассу. О, чуваки уже сидят наверху и культурно курят.
— Это Аникита, я его знаю.
Принцесса боится, стесняется к тому же. Не все мои знакомые ей нравятся, это правда. Но нам сейчас необходимо где-нибудь провести ночь, в надежном месте без ментов.
— А, писатель, привет!
— Привет, Аникит! Как житуха?
— Да какая там на фиг житуха. Денег только на курево хватает.
— Как народ? Кто там в берлоге?
— Да все наши: Нинка, Пашка, Митяй, Мишка, еще пара чуваков — ты их не знаешь.
— А это Тонка, знакомьтесь.
— Никита, — улыбка и кивок, — и Антон.
— Тонка, — она смущенно улыбается.
Внизу все как раньше. Рукопожатия, символические поцелуи, знакомства, водка (у меня с собой две бутылки и запивка полтора литра). Хорошо. Мило. Вот только Мишка (невысокий, но широкоплечий парень, слегка балуется порошком) своим рассказом настроение немного подпортил.
Рассказ Миши.
«Прикольный случай со мной вышел, прикиньте: просыпаюсь ночью от репродуктора, а он, значит, орет себе, сука, прям над ухом:»
«Гражданам следует незамедлительно очистить улицы и не покидать дома до истечения комендантского часа.» А потом, другой голос:
«Встать к стене! Руки за головы, ноги вширь!» Короче, когда я в себя пршел, смотрю: я у шкафа стою, руки за голову тяну. Просто я сразу со сна я не разобрал, в чем дело. Только потом, ну, через минуту-другую просек, что нынче День десанта был, комендантский час и объявили. Выглядываю в окно — а видно хорошо, у меня ведь как раз под окном прожектор установили — а там на улице всемирный шмон идет.
Народ, десантуру пьяную менты и военные к стене расставляют, к стене нашего дома. Вокруг — ё-моё! Какие-то тела валяются, то ли живые, то ли нет; от осколков все блестит как снег — прожектора в стекле отражаются; кругом автобусы «Пазики» с мусорами стоят — штук десять, нет, целая дюжина.
Ну, думаю, слава Богу, я дома, меня никто не тронет, то есть вроде не должны. А тут вижу — у меня из-за плеча тоже прожектор слепит — видать, его в моей комнате установили. А ведь где прожектор — там и камера записывающая, в одном флаконе, так сказать. И голос: к стене, сука! Кому сказал?!
Сердце — уух!
Я к стене бочком так, аккуратненько, а тут мама и говорит: ты чего, Мишенька? Яосторожно оглядываюсь, присматриваюсь — это мама дверь открыла, свет из коридора бьет, а за окном голос свое талдычит: … не покидать, мол, дома до истечения комендантского часа.
Ну, думаю, суки, не дают простому человеку, честному, работящему, поспать по-нормальному. И все-таки слава Богу, что я там на улице не оказался. Мать шторы задернула, а оттуда всю ночь шум раздавался. Десантуру и всех, кого менты схапали, в автобусы запихивали, которые специально подвезли. Кого дубинками, видать, били, кого — ногами.
Не, брат, по праздникам лучше уж дома сидеть«.»
Когда мы зашкерились в угол на доски, я вырубился первым — водка все-таки, понимаете. А вот Принцесса не знаю, заснула ли. Но разбудила меня она — в бок локтем пихаться стала.
Ой, как неприятно ночью на досках просыпаться, с затекшими ногами и привкусом водки на языке!
Ты улыбаешься? — Это он, бедный, спрашивает. Ему снова стыдно, что меня в такое дело втянул, и я теперь с ним как беженка мыкаюсь. Вот смешной! Мне же весело!
— Смотри, заяц! — На витрине универмага игрушки мягкие выставили, большинство — страшенные и грустные, а есть и хорошие, веселые.
Улыбается вымученно: Классный заяц.
— Он на тебя похож, такой же взъерошенный, никогда не причесывается.
— Неправда, — шутит, — я на прошлой недели расчесывался, пальцами.
Как-то мы от всех прохожих отделяемся: все бегут, или в себя погружены, или как бешеные тараторят. А мы с ним идем неторопясь под ручку, как муж и жена на прогулке. Но никто на нас не смотрит: так, бросят взгляд и дальше бегут, не успев разглядеть. Оно и к лучшему, конечно: вдруг нас уже в розыск объявили и портреты вывесили?
Осторожно, ноги промочишь!
— Ой, лужа… глубокая.
— Ээх, куда ты смотришь? Давай я тебе помогу.
Чокнутый, вечер.
— Как думаешь, сколько щас времени?
— Наверно, около 11.
— Что-то холодно.
— Мы сейчас в один схрон заглянем. Там хорошая тусовка. По крайней мере, раньше была. Не выдадут, потому что если начнут выдавать, то у всех проблемы с милицией или армией будут.
— Как скажешь. Ты решай.
— Там тебе понравится. Народ наш, веселый. Правда, наркотиками иногда злоупотребляют, но это дело молодое… — А тебя они знают?
— Да, конечно.
Налево в арку, вглубь двора до детского сада, вдоль его решетчатого забора до труб, по ним — налево до входа в подземную теплотрассу. О, чуваки уже сидят наверху и культурно курят.
— Это Аникита, я его знаю.
Принцесса боится, стесняется к тому же. Не все мои знакомые ей нравятся, это правда. Но нам сейчас необходимо где-нибудь провести ночь, в надежном месте без ментов.
— А, писатель, привет!
— Привет, Аникит! Как житуха?
— Да какая там на фиг житуха. Денег только на курево хватает.
— Как народ? Кто там в берлоге?
— Да все наши: Нинка, Пашка, Митяй, Мишка, еще пара чуваков — ты их не знаешь.
— А это Тонка, знакомьтесь.
— Никита, — улыбка и кивок, — и Антон.
— Тонка, — она смущенно улыбается.
Внизу все как раньше. Рукопожатия, символические поцелуи, знакомства, водка (у меня с собой две бутылки и запивка полтора литра). Хорошо. Мило. Вот только Мишка (невысокий, но широкоплечий парень, слегка балуется порошком) своим рассказом настроение немного подпортил.
Рассказ Миши.
«Прикольный случай со мной вышел, прикиньте: просыпаюсь ночью от репродуктора, а он, значит, орет себе, сука, прям над ухом:»
«Гражданам следует незамедлительно очистить улицы и не покидать дома до истечения комендантского часа.» А потом, другой голос:
«Встать к стене! Руки за головы, ноги вширь!» Короче, когда я в себя пршел, смотрю: я у шкафа стою, руки за голову тяну. Просто я сразу со сна я не разобрал, в чем дело. Только потом, ну, через минуту-другую просек, что нынче День десанта был, комендантский час и объявили. Выглядываю в окно — а видно хорошо, у меня ведь как раз под окном прожектор установили — а там на улице всемирный шмон идет.
Народ, десантуру пьяную менты и военные к стене расставляют, к стене нашего дома. Вокруг — ё-моё! Какие-то тела валяются, то ли живые, то ли нет; от осколков все блестит как снег — прожектора в стекле отражаются; кругом автобусы «Пазики» с мусорами стоят — штук десять, нет, целая дюжина.
Ну, думаю, слава Богу, я дома, меня никто не тронет, то есть вроде не должны. А тут вижу — у меня из-за плеча тоже прожектор слепит — видать, его в моей комнате установили. А ведь где прожектор — там и камера записывающая, в одном флаконе, так сказать. И голос: к стене, сука! Кому сказал?!
Сердце — уух!
Я к стене бочком так, аккуратненько, а тут мама и говорит: ты чего, Мишенька? Яосторожно оглядываюсь, присматриваюсь — это мама дверь открыла, свет из коридора бьет, а за окном голос свое талдычит: … не покидать, мол, дома до истечения комендантского часа.
Ну, думаю, суки, не дают простому человеку, честному, работящему, поспать по-нормальному. И все-таки слава Богу, что я там на улице не оказался. Мать шторы задернула, а оттуда всю ночь шум раздавался. Десантуру и всех, кого менты схапали, в автобусы запихивали, которые специально подвезли. Кого дубинками, видать, били, кого — ногами.
Не, брат, по праздникам лучше уж дома сидеть«.»
Когда мы зашкерились в угол на доски, я вырубился первым — водка все-таки, понимаете. А вот Принцесса не знаю, заснула ли. Но разбудила меня она — в бок локтем пихаться стала.
Ой, как неприятно ночью на досках просыпаться, с затекшими ногами и привкусом водки на языке!
Страница 11 из 14
