Не рекомендуется читать, оставляет тяжелое чувство. Чокнутый. День.
50 мин, 19 сек 7588
Кто-то новый. Два чувака здоровых, явно не из наших: одеты в дорогие кожаные куртки, в какие-то темные цвета, морды туповатые, прическа отсутствует. Я потряс головой, проморгался — ну и мордовороты! В одном полтора меня будет, или даже два.
— Чего-чего, бабленки гони! — это тот, который побольше, Митяю выговаривает, — сегодня срок прошел, если не платишь — садишься на счетчик, знаешь, какой?
— Деньги будут. Сувениры иностранцам всучу — будут.
— Вообще Папа сказал тебя на хер отмудохать, да и вряд ли у тебя деньги появятся.
— Да появятся, ей-Богу, появятся, я ж всегда платил, так?
— Так. И всегда опаздывал. С тебя знаешь, какой процент должен быть?
— Да заплачу я, просто сейчас с деньгами туго, но через неделю будут, сто пудов!
— Этот здоровый нож что ли достал? Не будет же он человека при свидетелях мочить?! Или нас туда же, за компанию? Митяй сидит, словно покойник — белый или синий.
— Это тебе чтоб ты запомнил, гнида, что деньги возвращать в срок надо. Сейчас просто учим тебя, а в следующий раз — вены перережем.
Вот черт! По шее Митяю лезвием водит, у того аж кровь идет. Отворачиваю Тонке голову. Вмешаться? Да какие у меня шансы?! Остальные не сунуться. Да и за Тонку боюсь.
— Будут. Будут деньги, хватит! — это Митяй, кровь всю шею залила, вниз на плечи стекает.
— Ладно, пацан, живи пока. Через неделю придем — и чтоб не прятался! За неделю 25 процентов набежит, понял?!
— Понял. Хорошо.
Вот черт! Ну и ночь. Перед Принцессой стыдно.
Принцесса.
Я с самого начала боялась в метро спускаться. Там что ни день — облавы, солдаты и милиция везде стоят — стенки подпирают, таких, как мы ищут. И что мы им сделали? Меня дрожь пробирать начала, когда мы по эскалатору спускались. Муж обнял, прижал, успокоил. Беззаботно так, словно мы с ним не в бега ударились, а в медовый месяц едем.
Вот уж и впрямь — медовым тот месяц был. Больше ничего хорошего и вспомнить-то не удается. Ровно две недели жили в деревне, гуляли, грибы собирали, я еду готовила, а он дрова рубил и на участке работал. Потом — вернулись в город, он засел за писанину, от которой только вред один, что-то там натворил, и его первый раз забрали.
О господи, какие они страшные! Не сами патрульные, а форма их. Словно эсесовцы в рейде против партизан. У меня вдруг ноги ватные стали, я на Чокнутом совсем повисла, думаю — конец.
Один вроде поверх смотрит, неитересны мы для него, другую добычу выискивает, пожирнее. А другой колеблется. Отворачиваюсь. Нечего любоваться, яхонтовый мой, вокруг и других мужчин полно. Мимо проходим.
Вдруг шум. Чокнутый замедляет шаг. Слышу уже ясно:
— Докуменьтики попрошу!
— Какие такие докуменьтики? — Чокнутый улыбается совсем дико, — Мы же только что поженились, на свадьбу едем.
Обы бугая на нас смотрят, не знают, что ответить.
И тут у одного вроде лицо его звериное оживляется:
— В таких костюмах да на свадьбу?
Чокнутый:
— Ну так правильно, это ж не похороны, чтоб темные костюмы одевать.
А он молодец, всегда из всех положений нас вытаскивал, если даже и по кромке самой проходил. Этим тупоумным его не переговорить. Недаром он писатель, да и в институте всегда преподы его выделяли.
Вот только улыбка у него ненормальная. На меня как обернется — я чуть не ахнула: глаза вытаращены, смысла в них — никакого, вместо улыбки — оскал.
Эти двое колеблятся. А Чокнутый им рукой помахал, меня покрепче стиснул и потихньку — вперед.
— В чем дело? — новый голос, хриплый или даже басистый. Господи! Только не какой-нибудь усатый майор!
— Та-ак. Проверяем.
— Усатый, толстый, мундир на пузе едва застегивается, вот-вот пуговица не выдержит и оторвется.
— Задержитесь, пожалуйста, молодой человек и девушка. Давайте-ка я на ваши документы взгляну… Принцесса. Вечер? Ночь?
И чего же это у них все стены такие облезлые, словно денег на ремонт нет? Вот прямо здесь, где меня сидеть оставили, на скамеечке углы обтрепаны, дермантин сошел, из-под него поролон высовывается. А когда нас сюда привезли (меня — так просто, а Чокнутого — в смирительной), я аж удивилась, как здание все покрасили. Все белое, чистое, забор бетонный высокий как будто бы сам светится. Внутри, перед входом, где охранники курят — кустики подстриженные, бордюрчики покрашенные, все как надо. А внутрь заходишь — словно на 25 лет назад попадаешь: стены грязные, серо-зеленоватого цвета, ковры на лестницах протертые до дырок, разве что двери новые, железные хороши — не скрипят.
— Заходите! — это медсестра вышла, здоровая баба, небось, из деревни приехала, говор явно не городской. Чуть в сторону подалась, меня пропускает.
Вхожу, сажусь у стола. Два доктора: один сухой, усики седые, коротко стрижен, в очочках. Другой — толстый нацмен, на роже довольство написано, небочь, жрет 5 раз в день, сколько в него влезет.
— Значит, Анастасия Павловна Черноводская, — худой врач читает, склонившись над медкартой, — 1976 года рождения, москвичка, родители Павел Сергеевич Черноводский и Нататья Викторовна Черноводская, прописана по адресу ул. Фурсмана, дом 44, квартира 10.
— Чего-чего, бабленки гони! — это тот, который побольше, Митяю выговаривает, — сегодня срок прошел, если не платишь — садишься на счетчик, знаешь, какой?
— Деньги будут. Сувениры иностранцам всучу — будут.
— Вообще Папа сказал тебя на хер отмудохать, да и вряд ли у тебя деньги появятся.
— Да появятся, ей-Богу, появятся, я ж всегда платил, так?
— Так. И всегда опаздывал. С тебя знаешь, какой процент должен быть?
— Да заплачу я, просто сейчас с деньгами туго, но через неделю будут, сто пудов!
— Этот здоровый нож что ли достал? Не будет же он человека при свидетелях мочить?! Или нас туда же, за компанию? Митяй сидит, словно покойник — белый или синий.
— Это тебе чтоб ты запомнил, гнида, что деньги возвращать в срок надо. Сейчас просто учим тебя, а в следующий раз — вены перережем.
Вот черт! По шее Митяю лезвием водит, у того аж кровь идет. Отворачиваю Тонке голову. Вмешаться? Да какие у меня шансы?! Остальные не сунуться. Да и за Тонку боюсь.
— Будут. Будут деньги, хватит! — это Митяй, кровь всю шею залила, вниз на плечи стекает.
— Ладно, пацан, живи пока. Через неделю придем — и чтоб не прятался! За неделю 25 процентов набежит, понял?!
— Понял. Хорошо.
Вот черт! Ну и ночь. Перед Принцессой стыдно.
Принцесса.
Я с самого начала боялась в метро спускаться. Там что ни день — облавы, солдаты и милиция везде стоят — стенки подпирают, таких, как мы ищут. И что мы им сделали? Меня дрожь пробирать начала, когда мы по эскалатору спускались. Муж обнял, прижал, успокоил. Беззаботно так, словно мы с ним не в бега ударились, а в медовый месяц едем.
Вот уж и впрямь — медовым тот месяц был. Больше ничего хорошего и вспомнить-то не удается. Ровно две недели жили в деревне, гуляли, грибы собирали, я еду готовила, а он дрова рубил и на участке работал. Потом — вернулись в город, он засел за писанину, от которой только вред один, что-то там натворил, и его первый раз забрали.
О господи, какие они страшные! Не сами патрульные, а форма их. Словно эсесовцы в рейде против партизан. У меня вдруг ноги ватные стали, я на Чокнутом совсем повисла, думаю — конец.
Один вроде поверх смотрит, неитересны мы для него, другую добычу выискивает, пожирнее. А другой колеблется. Отворачиваюсь. Нечего любоваться, яхонтовый мой, вокруг и других мужчин полно. Мимо проходим.
Вдруг шум. Чокнутый замедляет шаг. Слышу уже ясно:
— Докуменьтики попрошу!
— Какие такие докуменьтики? — Чокнутый улыбается совсем дико, — Мы же только что поженились, на свадьбу едем.
Обы бугая на нас смотрят, не знают, что ответить.
И тут у одного вроде лицо его звериное оживляется:
— В таких костюмах да на свадьбу?
Чокнутый:
— Ну так правильно, это ж не похороны, чтоб темные костюмы одевать.
А он молодец, всегда из всех положений нас вытаскивал, если даже и по кромке самой проходил. Этим тупоумным его не переговорить. Недаром он писатель, да и в институте всегда преподы его выделяли.
Вот только улыбка у него ненормальная. На меня как обернется — я чуть не ахнула: глаза вытаращены, смысла в них — никакого, вместо улыбки — оскал.
Эти двое колеблятся. А Чокнутый им рукой помахал, меня покрепче стиснул и потихньку — вперед.
— В чем дело? — новый голос, хриплый или даже басистый. Господи! Только не какой-нибудь усатый майор!
— Та-ак. Проверяем.
— Усатый, толстый, мундир на пузе едва застегивается, вот-вот пуговица не выдержит и оторвется.
— Задержитесь, пожалуйста, молодой человек и девушка. Давайте-ка я на ваши документы взгляну… Принцесса. Вечер? Ночь?
И чего же это у них все стены такие облезлые, словно денег на ремонт нет? Вот прямо здесь, где меня сидеть оставили, на скамеечке углы обтрепаны, дермантин сошел, из-под него поролон высовывается. А когда нас сюда привезли (меня — так просто, а Чокнутого — в смирительной), я аж удивилась, как здание все покрасили. Все белое, чистое, забор бетонный высокий как будто бы сам светится. Внутри, перед входом, где охранники курят — кустики подстриженные, бордюрчики покрашенные, все как надо. А внутрь заходишь — словно на 25 лет назад попадаешь: стены грязные, серо-зеленоватого цвета, ковры на лестницах протертые до дырок, разве что двери новые, железные хороши — не скрипят.
— Заходите! — это медсестра вышла, здоровая баба, небось, из деревни приехала, говор явно не городской. Чуть в сторону подалась, меня пропускает.
Вхожу, сажусь у стола. Два доктора: один сухой, усики седые, коротко стрижен, в очочках. Другой — толстый нацмен, на роже довольство написано, небочь, жрет 5 раз в день, сколько в него влезет.
— Значит, Анастасия Павловна Черноводская, — худой врач читает, склонившись над медкартой, — 1976 года рождения, москвичка, родители Павел Сергеевич Черноводский и Нататья Викторовна Черноводская, прописана по адресу ул. Фурсмана, дом 44, квартира 10.
Страница 12 из 14
