Призраки

Обращение «Бэрроу» — а тем более«мистер Бэрроу» — звучало для Томаса как музыка. Недаром он скрупулезно и с каким-то мстительным удовольствием когда-то поправлял и Бейтса, и даже Тома Брэнсона, хотя уж этому, последнему, точно не было до подобных социальных игр никакого дела. Брэнсон просто ошибался, путался во всех этих условностях, сначала потому, что считал их несущественными, потом — потому что, как любому ученику, ему требовалось время, чтобы как следует заучить урок. (Томас втайне полагал, что на свой«урок» Брэнсон потратил чересчур много времени, а значит, оказался тугодумом; однако нехотя признавал, что результат вышел очень, возможно даже слишком впечатляющим, и это соображение довольно долго служило для него источником негативных эмоций.) Вот Бейтс, тот все прекрасно понимал. Томас не сразу сообразил, что для Бейтса, как и для Брэнсона, этикет обращений — вся эта атрибутика, микроскопический, но все же подъем по социальной лестнице — не имеет значения. Однако, в отличие от Брэнсона, Бейтс прекрасно осознавал, что это может быть важно для кого-то другого. Он говорил «мистер Мозли» не потому, что таково было пожелание семьи графа Грэнтэма, а потому, что считался с чувствами бывшего камердинера. Он после возвращения из тюрьмы какое-то время нарочно называл Томаса по имени — и не скрываясь ухмылялся, замечая, как в бешенстве расширяются чужие зрачки и непроизвольно вскидывается подбородок. С тех же пор, как — не без помощи Бейтса — Томаса назначили младшим дворецким, он вообще перестал к нему обращаться. Это казалось случайностью, просто стечением обстоятельств — но Томас научился подмечать вдруг сжимающиеся губы или на мгновение уплывший взгляд — свидетельства секундной задумчивости; короткая — другие и внимания не обращают — пауза в разговоре, пока мозг выстраивает фразу так, чтобы избежать неких вполне конкретных слов. Какое-то время это казалось Томасу победой, свидетельством внутренней капитуляции противника перед превосходящими силами объективной реальности и высшей справедливости. И лишь увидев манеру Бейтса обращаться с новоиспеченным лакеем Джозефом Мозли, понял, что его тот тоже просто жалеет. Бейтс, очевидно, сам был не рад, что результатом его помощи накануне памятного крикетного мачта стали не выданные на прощание приличные рекомендации, а повышение — да он этого и не скрывал, — однако что-то неуловимо переменилось в его отношении. Томас затруднялся подобрать определение этим переменам, но чувствовал их безошибочно — кожей, — а уловив в этой мешанине из старых обид и новообретенного понимания оттенок жалости, предсказуемо взбесился. Теперь, впрочем, это все было в прошлом, древняя история, античные Пунические войны, — и, положа руку на сердце, если бы Томас знал, из-за чего у Бейтса вскоре после визита мадам Мельбы возникли проблемы с полицией, он бы никогда не написал в полицию. «Да какими бы ни были причины, все равно не стоило», — обычно говорил у него в голове голос Бакстер при воспоминании о тех событиях.

При полном отсутствии природного великодушия Томас принадлежал к тому редкому типу людей, на которых стыд действует положительно и благотворно. Возможно, потому, что в большинстве порицаемых общепринятой моралью ситуаций он и не испытывал этого чувства. Он научился игнорировать эту самую чертову общепринятую мораль так же, как научился в свое время ходить или дышать — потому что без этого навыка было не выжить. Он не стыдился своих… наклонностей — и точно так же не испытывал стыда, подкладывая Бейтсу украденную табакерку, или заимствуя из графских кладовых вино, или напоминая Гвен о ее прошлом. И мир с его выверенным мнением и прилизанной добродетелью мог катиться к черту — для Томаса все это было справедливо, а значит, правильно. Но история с Грином в его личной системе ценностей относилась к другой категории — и личная же система ценностей была тем единственным, с чем Томас искренне считался. Так что да, ему стало стыдно, и вместо того, чтобы усилить неприязнь к человеку, заставившему испытать это, в сущности, довольно тяжелое чувство, данное обстоятельство помогло ему свою неприязнь преодолеть. Нечто похожее произошло и с его отношением к Бакстер, которую Томас с некоторых пор вообще готов был наречь ангелом во плоти — пусть даже он в ангелов и не верил.