Проблемный

Тогда я подошёл к нему, взял за плечи и подвёл прямо к зеркалу. Поставил так, чтобы он мог разглядеть себя во всех подробностях. В отражении я заметил, что он зажмурился.

— Открой глаза! — тихо и властно приказал я. — Повинуйся мне, раб! Посмотри в зеркало. Посмотри на себя. Что ты там видишь?

Он повиновался, и на несколько мгновений мы с ним встретились взглядами в зеркале. Арзак выглядел краше некуда — бледный, смятённый… не лежи сейчас на его плечах руки хозяина — точно попытался бы сбежать!

— Что ты там видишь? — повторил я вопрос. — Кого?

— Я вижу… — Лан облизнул сухие губы. — Я вижу проблемного раба.

… Его рассказ был скуп на эмоции и достаточно сумбурен, когда я велел ему говорить, ничего не скрывая.

Впрочем, он и не собирался ничего от меня скрывать. Был как всегда честен и открыт. Сам. Без приказа.

— … и только здесь, в вашем доме, мой господин, я понял, почему меня считали таким. Когда увидел своё отражение. Я не боюсь зеркал и отражений в них — как это может показаться. Я просто не хочу видеть в них того, кем я был в лагере… и кем являюсь и сейчас. Проблемным рабом. Я не хочу быть им. Не хочу быть диким зверем, каким меня считали там…

Внезапно раб скользнул вниз и опустился на колени. Схватил обеими руками мою руку, поцеловал и прижался к ней виском. Я явственно ощутил, как суматошно бьётся под тонкой побледневшей кожей жилка.

— Мой господин… Пожалуйста, скажите мне! Что я должен сделать, чтобы перестать быть тем, кого я вижу в зеркалах?

Я смотрел на него сверху вниз, и что-то внутри меня возилось, переворачивалось, скреблось. Словно большой зверь в слишком тесной для него берлоге.

… Волчонок ты, Волчонок… Как же тебя шарахнуло-то! И ведь ты же это всё как-то выдержал, не сломался! Как?

— Встань. — как можно мягче сказал я. Арзак тут же отпустил мою руку и гибко, единым движением взмыл на ноги.

Я за подбородок поднял его низко опущенную голову и увидел в глазах квартерона слёзы.

— Я не вижу в тебе проблемного раба. — ровным голосом сообщил я. — Не видел в тот раз, когда покупал, не вижу и сейчас. Остальное теперь зависит от тебя. Запомни это.

Он вздрогнул. Покаянно-умоляющее выражение в его расширившихся глазах сменилось изумлением, замешательством. И, как это за ним водилось, он уставился мне сперва в «третий глаз», а потом, не дожидаясь приказа — прямо в глаза.

— Господин, вы… позволяете мне…

— … самому решать, кем ты будешь здесь. — договорил я за него то, что он не осмеливался произнести. — В этом доме. Для всех, кто живёт в нём. Для меня. И… для себя самого.

Арзак закусил губу, а я вдруг подумал, что если он будет делать это слишком часто, то когда-нибудь прокусит кожу и обзаведётся ещё парочкой шрамов в дополнение своей лагерной «коллекции».

Впрочем, характерные рубцы на губах у него всё же имелись. Старые, но всё ещё заметные. Видимо, частенько приходилось моему рабу таким нехитрым способом удерживать в себе то, что ни в коем случае не должно было вырваться и быть услышанным.

Отчаяние. Боль. Крик.

— Это великая честь для раба… — медленно проговорил Лан и так же медленно, почти церемонно, не отрывая взгляда (то ли потому что я ещё не позволил, то ли соблюдая этот сгубивший его расу обычай смотреть в глаза при разговоре), поклонился. — Мой господин… Я… — строгие тёмные брови вдруг сдвинулись над мигом высохшими зеленовато-карими глазами, и лицо раба вдруг стало лицом… воина. Сурового, сосредоточенного и… верного. — Я не подведу вас.

С того самого дня и появился у нас новый обычай. Когда я был дома и занимался в кабинете какими-то бумажными делами или просто сидел в кресле и читал, то вызывал к себе Лана — если тот, конечно, сам в это время не был занят своей ежедневной работой по дому и саду. Арзак приходил и безмолвной тенью забивался в угол кабинета, откуда мог ловить взглядом каждое моё движение и жест. Иногда он, повинуясь моему молчаливому, подкреплённому жестом приказу, опускался на колени у моих ног, и я, не отрываясь от чтения, опускал руку и рассеянно гладил и перебирал его волосы. Словно шерсть большой, преданной собаки. Я уже давно понял, что мой раб не переносит тактильных контактов… но, как ни странно, эти мои прикосновения не доставляли ему дискомфорта. Сперва я думал, что это потому, что я — его господин, и поэтому раб, даже не будучи под гипнозом, не осмеливается проявлять какое-то неудовольствие ласками хозяйской руки. Но однажды до меня вдруг дошло: этот основательно погрызенный жизнью и тем не менее так и не научившийся притворяться парень… всё-таки доверился мне! Своему господину, позволившему ему самому принимать решения. И я видел: он действительно работал над собой, делал всё от себя зависящее, чтобы избавиться от навязанного ему в лагере образа проблемного раба и стать, как он и обещал мне, «нормальным».

Опускаясь к моим ногам, он куда-то упрятывал все свои фобии перед избранниками и их неумолимыми руками. Замирая под моими небрежными пальцами и склоняя голову к моим коленям, он был искренен.