Продолговатый ящик

Сама мистрис Вайэт была гораздо более приятна, т. е. я хочу сказать, она была болтлива, а быть болтливой — это серьезная рекомендация на море. Она необыкновенно коротко сошлась с большинством из дам, и, к моему глубокому удивлению, выказала недвусмысленную наклонность кокетничать с мужчинами. Нас всех она очень забавляла. Я говорю «забавляла» — и вряд ли сумею объясниться точнее. Дело в том, что, как я скоро увидал, публика не столько смеялась с мистрис Вайэт, сколько смеялась над ней. Мужчины говорили о ней мало, но дамы весьма скоро произнесли свой приговор, сказав, что она «очень доброе существо, ничего из себя не представляет по внешности, совершенно невоспитанна, и решительно вульгарна». Весьма было удивительно, как это Вайэт мог закабалиться в такое супружество. Общим мнением была мысль о деньгах — но я знал, что такого объяснения быть не может; Вайэт говорил мне, что у нее не было ни одного доллара и никаких надежд на получение денег впоследствии. «Он женился, — сказал он, — по любви, только по любви; и его возлюбленная была более чем достойна его любви». Когда я думал об этих словах моего друга, сознаюсь, я приходил в неописуемое замешательство. Уж не утратил ли он, на самом деле, обладание своими чувствами? Что иное я мог подумать? Он, такой утонченный, такой умный, такой требовательный, с таким изысканным пониманием всего, что составляет недостаток, и с таким острым восприятием красоты! Правда, эта дама, по-видимому, была необычайно пленена им — в особенности в его отсутствие — когда она положительно была смешна частым повторением того, что? сказал ее «возлюбленный супруг, мистер Вайэт». Слово «супруг», по-видимому, всегда — пользуясь одним из ее собственных деликатных выражений — было «на кончике ее языка». Между тем, все пассажиры заметили, что он самым решительным образом избегал ее, и большей частью запирался один в своей каюте, где он, можно сказать, и проживал, предоставляя своей супруге полную свободу забавляться, как ей вздумается, в обществе, находившемся в главной каюте.

Из того, что я видел и слышал, я заключил, что художник, по необъяснимому капризу судьбы, а может быть повинуясь какой-нибудь вспышке, полной энтузиазма, причудливой страсти, был вовлечен в союз с женщиной, которая была безусловно ниже его, и что, как естественный результат, последовало быстрое и полное отвращение. Я жалел его искреннейшим образом, но это не могло меня заставить совершенно простить ему несообщительность относительно «Тайной Вечери». В этом я решил отомстить за себя.

Однажды он вышел на палубу, и, взяв его по обыкновению под руку, я стал ходить с ним взад и вперед. Однако же его угрюмость (которую при данных обстоятельствах я считал вполне натуральной), по-видимому, нисколько не уменьшалась. Он говорил мало, с видимым усилием, и был мрачен. Я рискнул раза два пошутить, и он сделал болезненную попытку улыбнуться. Бедняк! — при мысли о его жене я удивлялся, что у него еще хватало мужества хотя бы надевать маску веселости. Наконец, я решился наметить прямо в цель. Я начал с целого ряда скрытых недомолвок и намеков по поводу продолговатого ящика — как раз таким образом, чтобы дать ему понять, что я не вполне был слепой мишенью или жертвой маленького каприза его шутливой мистификации. Первым моим намерением было открыть батарею, находившуюся в засаде. Я сказал что-то об «особенной форме этого ящика»; и, произнося эти слова, я многозначительно улыбнулся, подмигнул, и слегка коснулся его поясницы своим указательным пальцем.

То, как Вайэт принял эту невинную шутку, убедило меня сразу, что он помешан. Сперва он так уставился на меня, как будто он находил совершенно невозможным постичь остроумие моего замечания, но по мере того как эта острота, по-видимому, медленно проникала в его мозг, его глаза, в точном соответствии с этим, стали выкатываться из орбит. Потом, он весь залился краской — потом, сделался до отвратительности бледен — потом, как бы в высшей степени распотешенный моими намеками, он начал громко хохотать, и судорожный смех его, к моему изумлению, постепенно возрастал в силе в течении десяти минут или более. Наконец, плашмя, он тяжко рухнулся на палубу. Когда я подбежал, чтобы поднять его, по всей видимости, он был мертв.

Я позвал на помощь, и с большими затруднениями мы привели его в чувство. Некоторое время он что-то бессвязно говорил. Потом мы пустили ему кровь и уложили его в постель. На следующее утро он совершенно поправился, насколько дело шло о его чисто физическом здоровье. О состоянии его ума я, конечно, не говорю ничего. Во все остальное время переезда я избегал его, по совету капитана, который, по-видимому, думал то же, что и я, относительно его помешательства, но предупредил меня, чтобы я не говорил ничего об этом никому из пассажиров.