Продолговатый ящик

Непосредственно вслед за припадком Вайэта случилось нечто еще более усилившее, и без того уже значительно возбужденное во мне, любопытство. Между прочим, вот что: я был очень нервно настроен — пил слишком много крепкого зеленого чаю, и плохо спал — в точности говоря, в течение двух ночей я не спал вовсе. Теперь: моя каюта выходила в главную каюту, иначе столовую, как и вообще все каюты одиноких пассажиров. Три отделения, принадлежавшие Вайэту, были в задней каюте, отделявшейся от главной легкою выдвижною дверью, которая не запиралась даже и на ночь. Ввиду того, что мы почти все время пользовались попутным ветром, и довольно сильным, корабль очень накренялся в подветренную сторону; и каждый раз, когда правая сторона корабля была на подветренной стороне, выдвижная дверь между каютами, соскользнув, открывалась, и так оставалась, ибо никто не хотел брать на себя труда закрыть ее. Моя койка была расположена таким образом, что, когда дверь в моей собственной каюте была открыта, равно как и упомянутая выдвижная дверь (по причине жары дверь у меня была открыта всегда), я мог совершенно явственно видеть в задней каюте все, и именно в той ее части, где помещались каюты мистера Вайэта. Прекрасно. Две ночи (не подряд), когда я не спал, каждый раз часов около одиннадцати, я совершенно ясно видел, как мистрис Вайэт осторожно выходила из каюты мистера Вайэта и входила в лишнее отделение, где и оставалась до рассвета. С рассветом муж призывал ее, и она возвращалась. Не было сомнения, что в действительности они разошлись. У них были отдельные помещения — конечно, в виду ожидавшего их, более продолжительного разрыва; так вот в чем, думал я, в конце концов, кроется тайна лишней каюты.

Было, кроме того, еще одно обстоятельство, весьма меня интересовавшее. В течение этих двух бессонных ночей, каждый раз тотчас после исчезновения мистрис Вайэт в лишней каюте, внимание мое привлекалось какими-то особенными, осторожными, заглушенными звуками, раздававшимися в каюте ее мужа. Затаив дыхание, я в течение некоторого времени прислушивался к ним и, наконец, вполне уразумел их смысл. Звуки эти происходили от того, что художник открывал продолговатый ящик с помощью долота и молотка, причем последний был, очевидно, для смягчения звука, обернут в что-то мягкое, в шерсть или в вату.

Таким образом, чудилось мне, я мог различить точный момент, когда он совершенно высвобождал крышку — момент, когда он отодвигал ее и клал на нижнюю койку в своей каюте; об этом последнем, например, я узнавал по некоторым легким стукам, которые производила крышка, наталкиваясь на деревянные края койки, в то время как он старался тихонько положить ее, ибо на полу для нее не было места в каюте. После этого наступала мертвая тишина, и ни в первом, ни во втором случае, вплоть до рассвета, я не слыхал ничего; разве, быть может, я могу упомянуть только о тихом рыдающем или ропщущем звуке, таком подавленном, что его было почти не слышно, если на самом деле он не был скорее создан моим собственным воображением. Я говорю, что это походило на рыдание или тяжелый вздох, но, конечно, здесь не могло быть ни того, ни другого. Я думаю скорее, что это звенело в моих собственных ушах. Следуя своему обыкновению, мистер Вайэт, без сомнения, просто-напросто давал полный простор одному из своих увлечений — предавался одному из своих припадков художнического энтузиазма. Он открывал продолговатый ящик, чтобы усладить зрение скрывавшимся в нем художественным сокровищем. В этом не было, однако, ничего, что могло бы заставить его рыдать. Я повторяю поэтому, что это просто была причуда моей собственной фантазии, расстроенной зеленым чаем добрейшего капитана Харди. Как раз перед зарей, в каждую из двух упомянутых ночей, я совершенно явственно слышал, как мистер Вайэт снова клал крышку на продолговатый ящик, и забивал гвозди на их старых местах, молотком, закутанным во что-то мягкое. Сделав это, он выходил из своей каюты, совершенно одетый, и вызывал мистрис Вайэт из ее отделения.

Мы были в море уже семь дней, и только что миновали Мыс Гаттерас, как с юго-запада налетела тяжелая буря. До известной степени мы были, однако, к ней подготовлены, ибо погода в течение некоторого времени предостерегала нас своими угрозами. Все на корабле, сверху донизу, было приведено в порядок; и так как ветер упорно свежел, мы легли в дрейф, оставив только контр-бизань и фор-марс, причем они оба были зарифлены.