Фандом: Гарри Поттер. О попытке отделить зерна от плевел, посадить семь розовых кустов и познать самое себя.
181 мин, 22 сек 1678
К четвергу Паркинсон наконец почувствовала себя лучше, а также приобрела не слишком лестную репутацию стервозной истерички среди учеников: в основном за постоянные наказания и пресловутые контрольные работы. К тому же в классе ей будто изменяла выдержка: желание повышать голос и пинать ни в чем не повинную мебель в порыве злости появлялось само собой и контролю не поддавалось.
«Ничего, будут больше бояться».
Страх, по мнению Панси, был куда более действенным мотиватором к обучению, чем любовь, поэтому все курсы теряли огромное количество баллов и получали сложные домашние задания. По сути, на уроках студенты изучали положенные по учебнику темы самостоятельно, а в качестве домашнего задания писали длиннющие эссе с использованием дополнительного материала.
В понедельник седьмого сентября учителя уже украдкой бросали на профессора Паркинсон неодобрительные взгляды во время совместных трапез и шушукались за спиной, когда думали, что она не слышит. Не все, конечно: Снейп молчал, директору явно было не до того, а Лонгботтом почти неотлучно сидел в своих теплицах.
А еще была Грейнджер, которая с гриффиндорской прямотой высказывала свои претензии по поводу стиля преподавания Паркинсон ежедневно и не по одному разу.
Еще одним из главных вопросов, обсуждаемых в классах и в учительской, стала манера профессора Паркинсон одеваться по-маггловски. Панси скорее умерла бы, чем призналась кому-то, что у нее банально нет денег на то, чтобы одеться по-человечески, то есть как положено.
Имея болезненную зависимость от чужого мнения по поводу своего внешнего вида, после своего «переезда» в маггловский мир Панси быстро обнаружила, что это довольно сильно мешает работать, экономить деньги, да и вообще жить.
Выглядеть как обычно она просто не могла: ее отправили к магглам, снабдив старенькой брошюркой по Маггловедению в три страницы, ключами от ведомственной квартиры, предоставляемой ровно на две недели, и бодрым напутствием «Ты сможешь!» в стиле пропагандистских плакатов времен Второй мировой. Ах да, еще ей великодушно позволили забрать из родного дома личные вещи, вероятно, лишь для того, чтобы при последней проверке конфисковать большую часть одежды на основании того, что она совсем не похожа на маггловскую.
Без денег и магии можно было забыть о многих привычных вещах, например, об услугах хорошего парикмахера. Или косметолога. Или маникюрщицы. Поэтому все, что могла Панси сделать для душевного равновесия, — не обращать внимания на чужое мнение. Правда, на то, чтобы коренным образом переломить себя, выработав иммунитет от косых взглядов, у нее ушел не один год.
Похоже, возвращение в родной магический мир сыграло злую шутку с ее так старательно взращенным безразличием, вызывая рецидив зависимости от чужого мнения.
А еще ей невероятно хотелось кофе. Панси даже стала видеть сны: чашка, полная до краев черным кофе, ароматным, с пенкой. Она просыпалась, чувствуя запах корицы, и моментально приходила в уныние, понимая, что это был всего лишь сон.
Достать кофе в Хогвартсе было почти нереально. Его не подавали за завтраком, не включали в меню обеда и тем более ужина: ароматный напиток был признан вредным для растущих детских организмов. В учительской кофе был, но там никогда не бывало Панси.
В итоге этим пятничным вечером Паркинсон имела две сигареты, наполовину подготовленное планирование, кипу контрольных и домашних работ для проверки и полное отсутствие перспектив.
Весело, что и говорить.
От стука в дверь Паркинсон подпрыгнула, уронив почти целую сигарету за окно.
— Вот черт! — пробормотала Панси, спрыгивая с подоконника и закрывая окно взмахом палочки. — Я иду!
Грейнджер, ну кто же еще?
— Ты не пришла на собрание, — тоном судебного прокурора сказала Гермиона. — Опять.
Панси страдальчески поморщилась. Началось.
— Ты что, куришь?! — брови Грейнджер поползли вверх, почти сливаясь с челкой.
— Что за молодежь пошла! — услышала Панси голос портретной дамы.
— Помолчите, а?! — не выдержав, огрызнулась Паркинсон. — Грейнджер, или заходи, или уходи.
В общем-то, предложение было с подтекстом «Вали отсюда ради всего святого», но декан Гриффиндора предпочла проигнорировать явную угрозу в голосе бывшей однокурсницы, шагнув внутрь.
Панси закрыла дверь, выжидающе уставилась на Гермиону:
— И? Что ты хотела мне сказать?
Грейнджер без приглашения села в единственное кресло:
— Знаешь, когда я только начала работать, я выгнала ученика из класса.
«О да. То, что мне сейчас нужно больше всего на свете: выслушивание мемуаров Грейнджер».
— Да неужели?
— Не ерничай, пожалуйста, — вполне нормальным голосом попросила Гермиона. — Я объясню. Ученики сорвали мне урок, я накричала на них и выгнала одну из студенток из класса. Я так поступила, не подумав. На следующий день ни один человек с их курса не явился на занятия.
Она замолчала. Выждав пару минут для верности, Паркинсон рискнула задать вопрос:
— И чему этот рассказ должен научить меня?
Гермиона как-то странно улыбнулась:
«Ничего, будут больше бояться».
Страх, по мнению Панси, был куда более действенным мотиватором к обучению, чем любовь, поэтому все курсы теряли огромное количество баллов и получали сложные домашние задания. По сути, на уроках студенты изучали положенные по учебнику темы самостоятельно, а в качестве домашнего задания писали длиннющие эссе с использованием дополнительного материала.
В понедельник седьмого сентября учителя уже украдкой бросали на профессора Паркинсон неодобрительные взгляды во время совместных трапез и шушукались за спиной, когда думали, что она не слышит. Не все, конечно: Снейп молчал, директору явно было не до того, а Лонгботтом почти неотлучно сидел в своих теплицах.
А еще была Грейнджер, которая с гриффиндорской прямотой высказывала свои претензии по поводу стиля преподавания Паркинсон ежедневно и не по одному разу.
Еще одним из главных вопросов, обсуждаемых в классах и в учительской, стала манера профессора Паркинсон одеваться по-маггловски. Панси скорее умерла бы, чем призналась кому-то, что у нее банально нет денег на то, чтобы одеться по-человечески, то есть как положено.
Имея болезненную зависимость от чужого мнения по поводу своего внешнего вида, после своего «переезда» в маггловский мир Панси быстро обнаружила, что это довольно сильно мешает работать, экономить деньги, да и вообще жить.
Выглядеть как обычно она просто не могла: ее отправили к магглам, снабдив старенькой брошюркой по Маггловедению в три страницы, ключами от ведомственной квартиры, предоставляемой ровно на две недели, и бодрым напутствием «Ты сможешь!» в стиле пропагандистских плакатов времен Второй мировой. Ах да, еще ей великодушно позволили забрать из родного дома личные вещи, вероятно, лишь для того, чтобы при последней проверке конфисковать большую часть одежды на основании того, что она совсем не похожа на маггловскую.
Без денег и магии можно было забыть о многих привычных вещах, например, об услугах хорошего парикмахера. Или косметолога. Или маникюрщицы. Поэтому все, что могла Панси сделать для душевного равновесия, — не обращать внимания на чужое мнение. Правда, на то, чтобы коренным образом переломить себя, выработав иммунитет от косых взглядов, у нее ушел не один год.
Похоже, возвращение в родной магический мир сыграло злую шутку с ее так старательно взращенным безразличием, вызывая рецидив зависимости от чужого мнения.
А еще ей невероятно хотелось кофе. Панси даже стала видеть сны: чашка, полная до краев черным кофе, ароматным, с пенкой. Она просыпалась, чувствуя запах корицы, и моментально приходила в уныние, понимая, что это был всего лишь сон.
Достать кофе в Хогвартсе было почти нереально. Его не подавали за завтраком, не включали в меню обеда и тем более ужина: ароматный напиток был признан вредным для растущих детских организмов. В учительской кофе был, но там никогда не бывало Панси.
В итоге этим пятничным вечером Паркинсон имела две сигареты, наполовину подготовленное планирование, кипу контрольных и домашних работ для проверки и полное отсутствие перспектив.
Весело, что и говорить.
От стука в дверь Паркинсон подпрыгнула, уронив почти целую сигарету за окно.
— Вот черт! — пробормотала Панси, спрыгивая с подоконника и закрывая окно взмахом палочки. — Я иду!
Грейнджер, ну кто же еще?
— Ты не пришла на собрание, — тоном судебного прокурора сказала Гермиона. — Опять.
Панси страдальчески поморщилась. Началось.
— Ты что, куришь?! — брови Грейнджер поползли вверх, почти сливаясь с челкой.
— Что за молодежь пошла! — услышала Панси голос портретной дамы.
— Помолчите, а?! — не выдержав, огрызнулась Паркинсон. — Грейнджер, или заходи, или уходи.
В общем-то, предложение было с подтекстом «Вали отсюда ради всего святого», но декан Гриффиндора предпочла проигнорировать явную угрозу в голосе бывшей однокурсницы, шагнув внутрь.
Панси закрыла дверь, выжидающе уставилась на Гермиону:
— И? Что ты хотела мне сказать?
Грейнджер без приглашения села в единственное кресло:
— Знаешь, когда я только начала работать, я выгнала ученика из класса.
«О да. То, что мне сейчас нужно больше всего на свете: выслушивание мемуаров Грейнджер».
— Да неужели?
— Не ерничай, пожалуйста, — вполне нормальным голосом попросила Гермиона. — Я объясню. Ученики сорвали мне урок, я накричала на них и выгнала одну из студенток из класса. Я так поступила, не подумав. На следующий день ни один человек с их курса не явился на занятия.
Она замолчала. Выждав пару минут для верности, Паркинсон рискнула задать вопрос:
— И чему этот рассказ должен научить меня?
Гермиона как-то странно улыбнулась:
Страница 11 из 53
