Фандом: Гарри Поттер. О попытке отделить зерна от плевел, посадить семь розовых кустов и познать самое себя.
181 мин, 22 сек 1692
Вроде бы ничего особенного: не слишком ранний подъем, четыре урока в течение дня, большой перерыв на обед. Подумаешь — четыре часа в день пересказывать студентам содержание учебника. Куда проще, чем восемнадцатичасовая рабочая смена в кафе без единой возможности присесть. Куда легче, чем долгие пешие прогулки с огромной сумкой корреспонденции через плечо или вождение по кругу огромного дребезжащего трамвая с шести утра до одиннадцати вечера.
Реальность педагогических будней оказалась куда более суровой, чем Панси представлялось двадцать пятого августа. В теле ныла каждая мышца, от постоянной писанины пальцы сводило судорогой, ноги к концу дня отекали и ощущались словно чужие. Беспрерывно болело левое плечо: ни рукой пошевелить, ни шеей. А главное — все эти дети, ранее воспринимавшиеся лишь как неприятное приложение к необходимой работе, стали что-то значить для Панси, хотя в этом Паркинсон не желала признаваться даже самой себе.
Две с лишним сотни студентов, совершенно непохожих друг на друга, каждый со своими собственными надеждами и мечтами. Панси уже знала по имени почти всех. Две сотни студентов, которые, казалось, ежедневно выпивали эмоции и чувства, словно дементоры. К концу дня в голове не оставалось ни одной мысли, потому что Панси уже не было все равно, о чем говорить. Она заставляла себя тщательно подбирать каждое слово, взвешивать фразы.
Нет, Панси по-прежнему не любила своих учеников. Но тем не менее они стали что-то для нее значить. И от осознания этого факта Паркинсон бесилась больше всего.
— Мне понадобится очень большой стимул, чтобы пережить этот день, — пробормотала Панси, разглядывая собственное отражение. — Очень, очень большой стимул… Скажем, письмо об отмене проверки…
Паркинсон сделала приглашающий жест руками и на секунду замерла, глядя в потолок, словно ожидая божественного знака.
— Нет? Ну что ж, это вполне ожидаемо, — криво усмехнулась Панси, наклоняясь, чтобы завязать шнурки. Мрачный юмор и разговоры с самой собой подействовали, как и всегда: настроение улучшилось на несколько пунктов, хоть и осталось отвратительным.
В Большой зал Паркинсон шла, мечтая о гильотине: на голове будто поселился невероятно трудолюбивый дятел, методично клевавший в правый висок. Она прекрасно знала, как это выглядит со стороны: вот идет мрачная, вечно всем недовольная преподавательница Маггловедения. Брови нахмурены, губы поджаты, ни тени улыбки. Панси представила себя Снейпом и, злорадно хихикнув про себя, взмахнула полами мантии на повороте.
От шума, издаваемого этими невыносимыми школьниками во время завтрака, дятел будто бы оживился, ускорив темп своей дьявольской работы. Ненависть к Хогвартсу, ученикам, преподавателям и, вообще, ко всей этой ужасной ситуации нахлынула с новой силой.
«Интересно, почему никого не волнует, что студенты почти ничего не съедают толком, занятые болтовней?!» — Панси с отвращением уставилась на бокал с тыквенным соком, холодную овсянку и тосты.
— Ты что, не любишь овсянку?
«Интересно, когда Лонгботтом перестанет подкрадываться, словно кот?!»
— Я люблю овсянку, — чеканя слова, ответила Паркинсон, для пущей наглядности зачерпывая ложкой остывшую массу. Правда, до рта овсянка не добралась, шлепнувшись обратно в тарелку.
— Уверена? — профессор Гербологии снова говорил тем самым особенным спокойно-ленивым голосом в духе «Бедная Панси, сейчас я сварю тебе кофе, и мы поговорим за жизнь». Ничего общего с предупредительно-вежливым Лонгботтомом из учительской, который одним предложением чая отбил у Паркинсон всякую охоту к общению. — Ты же ее сейчас взглядом воспламенишь.
Паркинсон мрачно посмотрела на широко улыбающегося Невилла и неожиданно для самой себя произнесла точно таким же тоном:
— Единственный объект в этом зале, который может получить от меня Инсендио, — ты, Лонгботтом.
Сказала — и замерла с ложкой в руках, чувствуя, как головная боль отчего-то утихает.
— Ну-ну, рискни здоровьем, — спокойно отозвался Невилл, продолжая намазывать тост джемом. Словно в ответ на его слова, Панси оглушительно чихнула.
«Ненавижу четверги. Только бы сегодня никого не убить!» — подумала Паркинсон, чувствуя на себе не меньше десятка любопытных взглядов.
— Будь здорова, — безуспешно пытаясь не смеяться, выдавил Лонгботтом.
— Панси, Невилл! Доброе утро! Панси, директор МакГонагалл просила тебя зайти перед обедом. У нее возникли вопросы по поводу твоих учебных планов, и…
Преувеличенно жизнерадостный голос Грейнджер, которым та говорила не слишком приятные вещи, прозвучал для больной головы Панси словно иерихонская труба. Дятел вернулся с новыми силами.
Чертовы планы!
— … А вечером нужно обсудить план открытого занятия… — продолжала Гермиона.
Реальность педагогических будней оказалась куда более суровой, чем Панси представлялось двадцать пятого августа. В теле ныла каждая мышца, от постоянной писанины пальцы сводило судорогой, ноги к концу дня отекали и ощущались словно чужие. Беспрерывно болело левое плечо: ни рукой пошевелить, ни шеей. А главное — все эти дети, ранее воспринимавшиеся лишь как неприятное приложение к необходимой работе, стали что-то значить для Панси, хотя в этом Паркинсон не желала признаваться даже самой себе.
Две с лишним сотни студентов, совершенно непохожих друг на друга, каждый со своими собственными надеждами и мечтами. Панси уже знала по имени почти всех. Две сотни студентов, которые, казалось, ежедневно выпивали эмоции и чувства, словно дементоры. К концу дня в голове не оставалось ни одной мысли, потому что Панси уже не было все равно, о чем говорить. Она заставляла себя тщательно подбирать каждое слово, взвешивать фразы.
Нет, Панси по-прежнему не любила своих учеников. Но тем не менее они стали что-то для нее значить. И от осознания этого факта Паркинсон бесилась больше всего.
— Мне понадобится очень большой стимул, чтобы пережить этот день, — пробормотала Панси, разглядывая собственное отражение. — Очень, очень большой стимул… Скажем, письмо об отмене проверки…
Паркинсон сделала приглашающий жест руками и на секунду замерла, глядя в потолок, словно ожидая божественного знака.
— Нет? Ну что ж, это вполне ожидаемо, — криво усмехнулась Панси, наклоняясь, чтобы завязать шнурки. Мрачный юмор и разговоры с самой собой подействовали, как и всегда: настроение улучшилось на несколько пунктов, хоть и осталось отвратительным.
В Большой зал Паркинсон шла, мечтая о гильотине: на голове будто поселился невероятно трудолюбивый дятел, методично клевавший в правый висок. Она прекрасно знала, как это выглядит со стороны: вот идет мрачная, вечно всем недовольная преподавательница Маггловедения. Брови нахмурены, губы поджаты, ни тени улыбки. Панси представила себя Снейпом и, злорадно хихикнув про себя, взмахнула полами мантии на повороте.
От шума, издаваемого этими невыносимыми школьниками во время завтрака, дятел будто бы оживился, ускорив темп своей дьявольской работы. Ненависть к Хогвартсу, ученикам, преподавателям и, вообще, ко всей этой ужасной ситуации нахлынула с новой силой.
«Интересно, почему никого не волнует, что студенты почти ничего не съедают толком, занятые болтовней?!» — Панси с отвращением уставилась на бокал с тыквенным соком, холодную овсянку и тосты.
— Ты что, не любишь овсянку?
«Интересно, когда Лонгботтом перестанет подкрадываться, словно кот?!»
— Я люблю овсянку, — чеканя слова, ответила Паркинсон, для пущей наглядности зачерпывая ложкой остывшую массу. Правда, до рта овсянка не добралась, шлепнувшись обратно в тарелку.
— Уверена? — профессор Гербологии снова говорил тем самым особенным спокойно-ленивым голосом в духе «Бедная Панси, сейчас я сварю тебе кофе, и мы поговорим за жизнь». Ничего общего с предупредительно-вежливым Лонгботтомом из учительской, который одним предложением чая отбил у Паркинсон всякую охоту к общению. — Ты же ее сейчас взглядом воспламенишь.
Паркинсон мрачно посмотрела на широко улыбающегося Невилла и неожиданно для самой себя произнесла точно таким же тоном:
— Единственный объект в этом зале, который может получить от меня Инсендио, — ты, Лонгботтом.
Сказала — и замерла с ложкой в руках, чувствуя, как головная боль отчего-то утихает.
— Ну-ну, рискни здоровьем, — спокойно отозвался Невилл, продолжая намазывать тост джемом. Словно в ответ на его слова, Панси оглушительно чихнула.
«Ненавижу четверги. Только бы сегодня никого не убить!» — подумала Паркинсон, чувствуя на себе не меньше десятка любопытных взглядов.
— Будь здорова, — безуспешно пытаясь не смеяться, выдавил Лонгботтом.
— Панси, Невилл! Доброе утро! Панси, директор МакГонагалл просила тебя зайти перед обедом. У нее возникли вопросы по поводу твоих учебных планов, и…
Преувеличенно жизнерадостный голос Грейнджер, которым та говорила не слишком приятные вещи, прозвучал для больной головы Панси словно иерихонская труба. Дятел вернулся с новыми силами.
Чертовы планы!
— … А вечером нужно обсудить план открытого занятия… — продолжала Гермиона.
Страница 21 из 53
