Происшествие в Бате

— Тогда давай спать? — я погладил брата по голове. — У меня уже глаза слипаются.

Майкрофт понял, что я не уйду, и уснул почти мгновенно. Окно я открывать не стал, конечно, да и спать я, в общем-то, не хотел. Какой уж тут сон?

Кажется, в своих рассказах Уотсон, рисуя моего двойника, сам того не подозревая описал мой идеал, того человека, которым я хотел стать: холодная голова и полное безразличие ко всему, что не является пищей для логических умозаключений. Я так упорно вытравливал из себя любые эмоции, что постепенно стал превращаться в бездушный автомат. Какой толк в уверениях, что я люблю брата, если я забываю о том, что может его встревожить или расстроить? Майкрофт никогда не признался бы, что устал, не сравняйся эта усталость по силе с полным изнеможением. Я уже почти забыл, что чужие прикосновения, даже простые рукопожатия, не только неприятны ему, а способны довести до болезненного состояния. Долгое время единственным человеком, кому он не просто позволял до себя дотрагиваться, но в чьих прикосновениях нуждался, был я. Когда-то я легко мог его успокоить, посидев с ним рядом, подержав за руку или обняв за плечи. Никто бы не сказал о Майкрофте, что он принадлежит к числу людей, которых принято называть «тонкокожими». Но вокруг него была всегда очерчена незримая граница, за которую чужим ход был заказан. Брат чувствовал себя спокойно только в своём воображаемом коконе, настолько тесном — будто вторая кожа. Прошло много лет, прежде чем Майкрофт позволил не только мне, но кому-то ещё нарушить границу, что значило — человек стал своим.

Мне не давал покоя разговор с Уотсоном, особенно одна фраза, где он упомянул о своём брате. В начале нашего знакомства он как-то вспоминал о нём, когда пытался проверить мои способности на часах, доставшихся в наследство. Тогда у меня сложилось впечатление, что пьянство брата больше раздражало Уотсона, чем огорчало, и он решил поскорее переменить жизнь, чтобы уехать подальше от семьи. А оказывается, он считал свой поступок чуть ли не трусостью. Меня удручало, что я будто пропустил его слова мимо ушей, ничего не ответил, хотя Уотсон не так часто делился со мной своими переживаниями — достаточный повод для беспокойства или стыда.

А Майкрофт спал очень крепко и даже начал похрапывать. Я уже подумывал уйти к себе: не хотелось его тревожить и просить повернуться на другой бок, — как вдруг мне показалось, что наверху вскрикнула, будто от боли, женщина. Осторожно встав с постели, я вышел в коридор и неслышно прошёл по толстому ковру к лестнице для прислуги. Поднявшись этажом выше, я открыл дверь и прислушался. Сначала я решил, что мне почудилось, но тут я различил невнятное мужское бормотание из ближайшего номера. Слов я разобрать не мог — всё же дом был выстроен добротно, в расчёте на то, чтобы постояльцы не мешали друг другу. Но банкир был чем-то крайне раздражён, даже зол, судя по интонациям и той быстроте, с которой он выпаливал фразы. К его гневным тирадам прибавились женские всхлипывания. Если бы миссис Тэвис опять закричала, я бы вмешался, но влезать в семейный скандал? Муж в своём праве… Чёрт возьми!

Я спустился на свой этаж, вернулся в комнату Майкрофта и взглянул на часы — боже мой, уже два ночи, а я даже не чувствую сонливости.

В комнате стояла тишина, и окно было открыто.

— Это намёк? — шепнул я, улыбнувшись.

— Тебя долго не было, и я решил, что ты ушёл к себе, мой мальчик. Закрой, конечно. Я хочу сказать — если ты…

— Меня не было каких-то две-три минуты. — Я опустил створку наполовину.

— Тебя не было четыре минуты, может быть четыре с половиной, поэтому я и решил, что ты ушёл. Всё в порядке?

Сбросив халат, я забрался под одеяло.

— Если бы я собирался уходить совсем, я бы открыл тебе окно. Уйду в шесть — привычка. На Бейкер-стрит я обычно в это время просыпаюсь и спускаюсь к себе. Иногда клиенты приезжают утренними поездами.

— Привычка — великое дело, дорогой. — Даже в темноте я заметил, что Майкрофт не удержался от счастливой улыбки. — Я до сих пор всегда встаю в семь. Наверное, я тебе мешал своим храпом?

— Там наверху у Тэвисов семейная сцена посреди ночи. Бедная женщина.

— Ах, вот оно что…

Майкрофт наконец открыл глаза. Я понял, что крика дамы он не слышал, а проснулся, видимо, когда я встал.

— Надеюсь, ссору спровоцировали не мои слова о докторе Клоттере… хотя, конечно, какая разница…

— Кажется, эта тщедушная скотина имеет обыкновение распускать руки… — начал я, и тут наверху хлопнула дверь. — К себе ушёл, слава богу.

— Теперь и я слышу. Н-да… как-то лет… много лет назад я увидел, как наш садовник ударил свою жену — она служила у нас горничной, не помню, как её звали, — я тогда сказал ему, что если это повторится ещё раз, он будет тут же уволен. Но то, что можно сказать садовнику, не скажешь… джентльмену… Мерзость какая.

— Салли, — пробормотал я. — Салли Дженкинс. Я её запомнил, потому что она помогла мне как-то слезть с дерева и не порвать штаны.