Проклятие. Бойся страхов своих

Ну, кажется, готово. Я снимаю с котла крышку, собираясь втянуть терпковатый, ни с чем не сравнимый запах, и… ничего. Абсолютно ничего не улавливаю, хотя из котла валит пар. Принюхиваюсь еще раз — результат тот же! Чувствуя, как сердце против воли забилось сильнее, я вызываю Кричера и прошу его понюхать зелье. Он докладывает, что отвар приятно пахнет пряностями с отчетливой ноткой чеснока (рута, а как же…

— Да, да, верно. Я просто хотел кое-что проверить. Спасибо, Кричер, — говорю я, едва сдерживая дрожь в голосе. Сперва вкус, теперь вот — запах. Да что же это такое! Судя по моему состоянию, снадобье надо было бы принять немедленно, но в любом случае придется ждать, пока немного остынет — если я обожгу горло и потеряю голос, то меня можно будет спокойно госпитализировать на пятый этаж Мунго, в компанию к потерявшим рассудок Лонгботтомам и Локхарту. Хотя нет — Локхарта больше пяти минут я не вынесу!

Выпив наконец зелье, поднимаюсь в спальню. Гарри уже, разумеется, спит, трогательно по-детски подложив под щеку сложенные ладони (обычно это делаю я, и утром моя рука хранит на себе его запах). Запах! Теперь и это стало для меня недоступной роскошью. С нежностью смотрю на своего партнера и впервые за почти девять лет, что мы вместе, не испытываю желания — только бесконечную усталость и грусть от, кажется, неизбежного расставания. И раз уж я, скорее всего, обречен — необходимо хотя бы максимально обезопасить жизнь Гарри. Но и сдаваться без боя я тоже не собираюсь. Я укладываюсь рядом с Гарри, и, видимо, чувствуя мое присутствие, он, не просыпаясь, придвигается ко мне и прижимается спиной к моей груди. Я не представляю, как он справится без меня, и, прежде чем уснуть, даю самому себе клятву найти это чертово контрзаклятие.

На следующее утро я симулирую сильнейшую простуду и головную боль. Гарри, как заправская нянюшка, пытается напоить меня горячим чаем с медом и уложить в постель (если бы он так же заботливо и мысли свои от меня закрывал, мне стало бы куда проще выполнить свой план… Ну что ж тут поделаешь?! Ему всего двадцать семь, и слова «постель» и«уложить» иногда воспринимаются нами по-разному. Как бы то ни было, от предложения я в более-менее вежливой форме отказываюсь и советую ему покопаться в библиотеке в разделе наитемнейших искусств и хотя бы немного систематизировать книги, способные нам пригодиться.

Сам же отправляюсь варить зелья, которые в ближайшие несколько лет могут, по моему мнению, понадобиться Гарри. Так как с чувством обоняния, по всей видимости, тоже пришлось расстаться, я под предлогом насморка прошу Кричера описывать мне запах того или иного зелья, чтобы исключить малейшую ошибку в приготовлении. Странно, но именно эта потеря огорчает меня несравненно больше, чем возможность наслаждаться вкусом принимаемой пищи, и даже отражается на моей непоколебимой уверенности в себе как в непревзойденном мастере зелий. Так что помощь Кричера, с которого я беру обещание не рассказывать хозяину Гарри, чем мы тут занимаемся, оказывается весьма полезной.

Так в трудах незаметно пролетает первая с нашего возвращения домой неделя. За это время в «Ежедневном пророке» успевает выйти огромная статья, подробно описывающая проклятие, которое Лестрейндж (признанный виновным в трех смертях и покушении на мое убийство, уже единогласно осужденный Визенгамотом и препровожденный в Азкабан отбывать пожизненный срок) швырнул в Гарри. Рита Скитер в самых приторных выражениях распинается о нашей неземной любви, стойкости во время заключения и о той утрате, в приближении каковой никто не сомневается. И мгновенно к нам начинают относиться как к«почетным прокаженным»: нас заваливают письмами с изъявлениями сочувствия и — что уж там — соболезнованиями, но к дому на пушечный выстрел не подходят.

Как я и предполагал, Рона и Молли похоронили через несколько дней после моего ареста на небольшом кладбище в деревушке Оттери-Сент-Кэчпоул. В газетах сообщают, что во время церемонии Артур в голос проклинал нас с Гарри, отказываясь принимать успокоительные зелья и не слушая увещеваний Джорджа и Билла, которые явно оказались в те дни в меньшинстве и в нашу виновность не верили. Джинни, в связи с потерей матери и брата совершенно потерявшая способность рассуждать здраво, пишет две коротенькие записки. Одна, судя по обилию пролитых слез на ней, послана сразу вслед за трагическими событиями в Норе и гласит: «Гарри, как ты мог?!», а вторая с сакраментальным: «Гарри, прости меня!» — приходит на следующий день после нашего оправдания.