Проклятие. Бойся страхов своих

Глава 14. Гарри. Наш первый год

Я и сам чувствовал, что со мной творятся какие-то мрак и ужас. Я все время был зол: на себя, на Дамблдора, который лгал мне столько лет, на окружающий мир, видевший во мне мудрого и отважного героя, сразившего Волдеморта, тогда как я сам ощущал себя запутавшимся, испуганным и несчастным мальчишкой. Я даже злился на ни в чем не повинного Северуса — единственного на земле человека, который любил, понимал и принимал меня практически любым. Я начал чураться общества, больше не встречался с друзьями вне Академии авроров, моя магия вытворяла порой такое, что я и сам ужасался. Пару раз после особенно кошмарной ночи и дичайшего нагоняя, заработанного мной на учебе, я напивался, радуясь, что благоразумно отказался переехать жить к Северусу под предлогом моих воплей и якобы заботе о его отдыхе и теперь не должен давать отчет о моих действиях хотя бы ему. Но постепенно и наши отношения тоже зашли в тупик: мы постоянно ругались, по поводу и без. Я кричал на него и цеплялся к каждому слову. Научившись прекрасно получать удовольствие в принимающей позиции (и, честно сказать, абсолютно не нуждаясь ни в чем другом), я зачем-то требовал от него сменить роли (и вот что бы я стал делать, если бы он согласился))) Он, почему-то вспыхивая, как зажженный факел, неизменно и твердо отвечал «нет», и я, забыв одеться, аппарировал прямо из спальни, рискуя быть размазанным или расщепленным, а затем рыдал до утра в своей холодной комнате на Гриммо и проклинал себя на чем свет стоит. Говоря откровенно, надо было просто пойти в Мунго или, по крайней мере, обратиться к маггловским докторам, но я ничего не предпринимал и проваливался в депрессию все глубже и глубже.

Вскоре меня выгнали из Академии авроров, и все вообще пошло наперекосяк. И вот, наконец, наступил день, который я до сих пор стыжусь вспоминать. Мы опять сильно поссорились, я обвинил его во всех смертных грехах, орал, что он Пожиратель смерти и убийца, перечислил все его недостатки и то, как он по-свински обращается со мной в постели (ага, настоящий тиран и деспот!), по-моему, я даже дошел до оскорблений и обозвал его Волдемортовской подстилкой. А потом я едва не ударил его и ушел, не взглянув в его полные боли глаза. Ушел, хлопнув дверью и бросив ему напоследок: «Видеть тебя больше не желаю, ублюдок слизеринский!»

Прямо от него я забрел в какой-то первый попавшийся маггловский бар с единственным желанием — надраться до чертиков, снять какую-нибудь девчонку и доказать наконец самому себе, что я мужик и тоже «могу сверху». Однако, выпив пару стаканов крепкого настоящего виски, я вдруг с пугающей ясностью вспомнил его прощальный взгляд, пропитанный любовью и тревогой за меня и обидой от всех мерзостей, что я ему наговорил. Я принялся рыдать там же, возле стойки бара, и парень, стоявший за ней, предложил мне вызвать скорую (наверное, видок у меня был еще тот!) или, на худой конец, отвезти меня домой. Остатками мозгов я сообразил, что давать ему мой адрес на площади Гриммо бессмысленно. Дом был недоступен для взора магглов, а ну как мой провожатый захочет довести меня до дивана! Я решил поехать в Сохо, туда, где в ничем не примечательной крохотной квартирке жили Рон с Гермионой.

Час был поздний, и они оба оказались дома. Бармен сдал меня Рону с рук на руки и посоветовал больше никогда так не напиваться. Гермиона, с которой я уже несколько месяцев не общался, не произнеся ни слова, устроила меня на тахте в их скромном уютном салончике, принесла смоченное водой полотенце и положила мне на лоб, а потом достала из кармана маленькую черную штучку, понажимала на ней какие-то кнопочки и вполголоса начала с кем-то беседовать. Дальше я отрубился.

На следующий день Гермиона не пошла на курсы артефактологов, на которых училась с осени. Она быстро сбегала в ближайший супермаркет и купила торт, нарезки и багет.

— Ты кого-то ждешь? — подал я голос со своего диванчика, отчаянно пытаясь сдержать рвотные позывы (пить я всегда не умел, и утро всех моих немногочисленных загулов встречало меня дичайшим похмельем).

— Да, — коротко ответила она. — Маму и ее ближайшую подругу.

— Понятно, — только и успел вымолвить я и понесся в ванную. Выйдя оттуда на нетвердых ногах, я обнаружил за столом на кухне миссис Грейнджер и рядом с ней очень симпатичную блондинку лет сорока, с добрыми и проницательными глазами. Выглядел я просто ужасно: небритый, помятый, в несвежей, пропахшей алкоголем и рвотой одежде, но почему-то при виде нее не хотелось тут же провалиться сквозь землю.

— Простите, дамы. Гермиона, ты не могла бы?

Не говоря ни слова, Герми схватила меня за руку и потащила в спальню переодеваться. Подогнав под себя заклинанием уменьшения тенниску Рона, я вышел к женщинам, как ни в чем не бывало пившим чай. Гермиона сделала мне кофе, от торта я наотрез отказался (боялся запачкать еще и эту рубашку).

— Гарри, — произнесла миссис Грейнджер, — это Мишель, моя старая университетская подруга. Мишель — психиатр. Вы знаете, что такое психиатр?